Читать книгу - "Фантастика 2026-181 - Маргарита Блинова"

городе специалист по античной истории… — явно не в первый раз сказал папа — просто затем, чтобы что-то сказать. — Я буду репетиторствовать…

— Вокруг и так, Натан, история, — обреченно сказала мама.

В телефонной трубке, которую Аркаша держал в руке, что-то щелкнуло. Его палец всё еще лежал на рычаге.

— Ты умеешь хранить секреты? — донесся из трубки паучий голос.

Пух быстро отпустил рычаг, уже не беспокоясь о конспирации — только бы услышать гудки, только бы голос исчез, только бы не…

Голос никуда не исчез.

— Я должен попросить тебя об одном огромном одолжении, — сказал спавший под курганами. — Всего об одном, но очень важном и секретном!

Аркаша с грохотом швырнул трубку на рычаг и, трясясь, начал выдирать из стены телефонный провод вместе с розеткой, не обращая внимания на возмущенные возгласы выскочивших из кухни родителей.

83

Когда Шаман сбежал из двора Новенького, Крюгер впервые в жизни ощутил острое чувство потери. Нет, он кучу всего, конечно, терял (и гораздо больше конкретно проебывал); он даже два раза был на похоронах — правда, малознакомых родственников с какими-то древнерусскими названиями вроде деверь шурина или золовка свояка. Но ни разу до этого дождливого вечера он не чувствовал, что из него выдрали что-то важное, что-то теплое и светящееся, оставив пустую оболочку.

На непонимающие возгласы и тормошения Новенького он не реагировал — просто стоял под дождем, дергая себя за волосы.

Степа, сообразивший, что от этих расспросов сейчас никакого толку не будет, замолчал и с ужасом понял, что Шаман не вернется, а Витя давно уже не произносил ни одного матерного слова.

…Как они оказались в доме, друзья не помнили.

Давно стемнело. Баба Галя спала. Машка забилась под кровать и светила оттуда глазами — есть она отказалась и сидела нехорошо, на полусогнутых: кошки так делают, когда у них что-то болит.

Или когда они смертельно напуганы.

Разговаривать не хотелось, да было и не о чем. Оба как-то сразу и без слов поняли, что Крюгер сегодня (а может, и завтра, и послезавтра) останется ночевать у Новенького. Сменной одежды, зубной щетки и денег у него с собой, естественно, не было, но по сравнению с перспективой возвращения домой это было, как раньше любил говорить Витя, «насрать и растереть». Как-нибудь уж. Чистить зубы пальцем он даже любил — в этом была какая-то первобытная брутальность (этих слов Крюгер не знал, но интуитивно ощущал себя именно так — первобытно и брутально).

Новенький то и дело прикасался к своему лицу и опасливо косился на уставившегося в одну точку Крюгера — боялся увидеть или, что было бы в сто раз хуже, ощутить неестественно широкую улыбку.

В какой-то момент Витя тяжко вздохнул, положил ладони на стол и спрятал в них лицо.

Прошло время — сколько именно, застывший в янтаре тоски и страха Новенький не знал. Крюгер не шевелился, только рвано дышал и бормотал что-то под нос — уснул. Степа с легкой неприязнью к себе вдруг понял, что даже обрадовался: в спящих людей демон, кажется, вселяться не умел.

Нахаловка нехорошо, могильно молчала. В принципе, холодный дождь и пакостная погода никогда не мешали району жить своей жизнью: перекрикивались из-за заборов цеховики, кто-нибудь пел непременную синюю песню про «ой, мороз», гавкали псы. Сегодня ничего этого слышно не было — даже из соседского дома не доносилась привычная симфония детских воплей и рева Быка с Бычихой.

Пришла еще одна пакостная мысль: с исчезновением Шамана им снова будет не на что есть. Саша, конечно, ушел в чем был и оставил свою сумку, в которой лежали пачки бандитских денег, но Новенький ни за что бы туда без разрешения не полез, потому что… Да прекрасно ты везде полезешь, сказал внутренний голос. Когда бабушка начнет чахнуть, когда Машка заплачет от голода, ты…

Новенький вскочил с табуретки, дернул дверь и вышел на 5-ю линию.

Прошел пять шагов в одну сторону, ежась под порывами сырого ветра.

Десять шагов в другую сторону.

Остановился.

Редкие фонари вдруг моргнули и погасли, погрузив Новое поселение в мутный серо-черный мрак.

Степа похолодел и замер, боясь дышать.

Кто-то рядом шаркнул по мокрым палым листьям.

— Тьфу, еб твою, прости что скажешь, — донесся вдруг знакомый голос. — Веерные отключения, ети их душу мать…

Новенький чуть не разрыдался от облегчения: Бычиха!

Чиркнула спичка, озарившая лицо соседки: та вышла за ворота на 5-ю линию и неловко прикуривала сигарету, не прекращая материть безвестных виновников отключения электричества.

Новенький фальшиво кашлянул, привлекая к себе внимание: просто так, без анонса, выруливать из темноты было неудобно, а молча скрыться дома — невежливо. Людка все-таки три недели назад спасла их с Бабой Галей и кошкой от конкретной голодной смерти. Казалось, что было это в незапамятные времена: еще до знакомства с Шаманом, до появления ужасного Шварца, до пробуждения спавшего под курганами…

— Степаха, ты, что ли? — сигарета прикуриваться никак не хотела. — Тю, еб твою, не при детях будь сказано!

— Я, теть Люд.

Новенький подошел поближе и обхватил себя руками за плечи. Было адски холодно, но возвращаться домой не хотелось.

— Фу-у-ух, слава тебе, яйца, — Бычиха запрокинула голову в небо и, щурясь, выпустила изо рта облако табачного дыма.

Степа неожиданно для себя хихикнул: выражения про яйца он раньше не слышал даже от Крюгера — большого любителя изощренных матюков и неприличных присказок.

— Смешно дураку, что уши в жопе, — ответила Бычиха и сама хрюкнула от смеха. — Фу, Степах, хоть душу отведу. Постой две минуты. Бык, прости господи, совсем поехал, на нервы мне действует психами своими — то не то, это не это, из города надо двигать, покоцают нас всех к свиньям собачьим и глазом не моргнут… Сам пусть двигает, заебал, не при детях будь сказано…

Этот монолог продолжался достаточно долго. Соседке было, конечно, неважно, слушает ее Новенький или нет: ей нужно было выпустить, выговорить раздражение — и поглубже спрятать ее собственное беспричинное знание, что муж прав, и жизни на Нахаловке им больше не будет.

А Степу просто успокаивал обычный человеческий голос, произносящий обычные человеческие слова вперемешку с обычными человеческими матюками.

— …Надо было тогда еще разводиться, когда Наташка родилась только. Я ж тогда была о-го-го, пиздец с кисточкой — это сейчас разожралась с кабаном этим вонючим. То пельмени ему лепи, то пироги, блять, с расстегаями… А тогда бы и с прицепом оторвали, не при детях будь сказано… Жила бы сейчас, горя не знала, с непьющим и положительным.