Читать книгу - "Фантастика 2026-181 - Маргарита Блинова"

чем не повинной тетради рваную рану. Потом еще одну. И еще одну. Вместо мыслей в голове звучал оглушительный ватный гул, как будто там работал обитый подушками трансформатор.

Отец за стеной что-то бухтел. Слов разобрать было невозможно, но тон был непривычным — он явно не оправдывался, а пытался бычить. Что маму, разумеется, только раззадоривало.

— Ах во-о-он оно что, — противно протянула она. — Вы посмотри-и-ите, да у нас никак настоящий мужик завелся! Охуеть, как говорится, и не встать!

Папа что-то буркнул.

— Ой, а что Ашот?! — маму несло. — Ашотик — мой давний хороший друг, мы знакомы тысячу лет! Да, иногда мы ездим поужинать на Левый берег. Почему? Потому что муж у меня пьяное быдло, которое уже забыло, что жену нужно иногда выводить в свет!

Обожаемая мамой риторическая связка «почему — потому что» Витю всегда немного бесила. Услышав ее сегодня, он почувствовал, как его заливает белая сияющая ярость.

Надо отключиться. Подумать о чем-то другом. Велик был соблазн сбежать на улицу и просидеть до глубокой ночи в генеральном штабе, но мешали два обстоятельства. Первое: ничто уже не напоминало о недавней аномальной жаре; поздним вечером на холодном дереве существовал реальный шанс заработать воспаление легких («будут знать», — мелькнула и исчезла мстительная мысль). Обстоятельство второе: где-то на районе могли бродить ненавистные Сися, Бурый и Шварц. Точнее, бродил из них кто-то один: если верить Аллигатору, остальные выбыли из строя — один насовсем, второй… возможно, тоже насовсем. Но риск всё равно был слишком велик: несмотря на свою истерическую показную браваду, Сухомлин прекрасно понимал, что встреча с любым из выживших недоносков грозит ему травмами, если не… Тьфу, блять! Называется, подумал о чем-то другом!

Общая тетрадь получила еще одну рану. Мать всё время долбала его необходимостью быть аккуратным и бережливым, не упуская возможности напомнить, что работает в этой семье только она, а они с отцом только жрут, срут и портят вещи, которые не покупали. На Крюгера эти выступления производили эффект, прямо противоположный желаемому: он принципиально ломал грифели карандашей, потрошил тетради (из их листов делались самолетики, машинки и полигоны для игры в точки) и засирал одежду, иногда с разбега прыгая для этого в лужи. Пару раз он пробовал прекратить есть, но после нескольких часов урчания в желудке сдавался — за что ненавидел себя (и не только себя).

Голос отца за стеной вдруг стал на тон громче.

— За кого ты меня принимаешь?! Д-д… Дура ебаная!

— Ебаная, да не тобой! — взревела мама, словно специально ждавшая подходящего момента. — У тебя, Сереженька, от шмурдяка давно хер стоять перестал, если ты забыл!

Крюгер спокойно подумал: интересно, много ли усилий понадобится, чтобы проткнуть себе острием ручки барабанные перепонки?

— Да заткнешься ты или нет?! Что я тебе сделал-то такого?!

Папа Сережа был по жизни человеком мягким и, честно говоря, жалким.

— Да проще сказать, чего ты не сделал! — по тону было понятно, что мама театрально загибает пальцы. — На нормальную работу так и не устроился — а действительно, зачем, и так же у нас всё отлично! Даже, я бы сказала, охуенно! Тепло, светло и мухи не кусают! Бухать не бросил, хотя сто раз клялся и божился. Почки свои ебаные лечить не стал — ну это ладно, хоть недолго с тобой мучиться буду!

— Не смей при Витюше!..

— Ну вот Витюшу заделал, это да, — имя сына мама произнесла с издевательским посвистом. — Хотя и не факт, что это был ты…

Внутри Крюгера что-то оборвалось.

Ровно то же самое, судя по всему, оборвалось внутри отца — из кухни донесся грохот падающей табуретки, а мама прервала свой монолог на полуслове и вскрикнула.

Витя отшвырнул истерзанную тетрадь и бегом ринулся из комнаты — уже зная, что́ он сейчас увидит. Отец никогда не поднимал руку ни на него, ни на мать — и гордился тем, что никогда не переступал определенной черты. В моменты, когда Светлана попадала в особенно уязвимые места (никто так не умеет попадать в особенно уязвимые места, как некогда любящие люди), он дергался, сжимал вялые кулаки, шипел ругательства, но никогда не переводил конфликт, как это называла школьная завуч, в физическую плоскость.

Крюгер ворвался в кухню ровно в ту секунду, как отец неумело, но звонко ударил мать по лицу.

Время остановилось.

За доли секунды Витя испытал спектр хаотичных эмоций — в диапазоне от ярости до тоски, после чего остановился на облегчении. Ад, в котором он жил, после такого точно прекратится — после того, что сделал отец, обратного пути в ненормальную нормальность последних месяцев уже не было. Что придет ему на смену, было непонятно, но хуже явно не будет. Точнее, наверняка будет еще хуже, но по-другому.

Светлана, держась за щеку, посмотрела на мужа вдруг потеплевшими глазами и сказала одну из самых диких фраз, слышанных Крюгером в жизни (а недавняя экскурсия в Танаис задала в смысле диких фраз новую высокую планку):

— А я думала, ты совсем уже не мужик…

— Пошла ты нахуй! — рявкнул отец и выбежал из квартиры, оставив входную дверь распахнутой.

Мать, так и не взглянув на замершего в дверях кухни Витю, после короткого замешательства устремилась следом.

44

На похороны Бурого Сися не пошел.

Причин на это было несколько. Во-первых, покойный давно уже бесил Славу своей болтливостью, трусостью и общей припиздью; Сися не знал афоризма Макиавелли, согласно которому мужчину нужно судить по людям, которыми он себя окружает, но о чем-то подобном давно уже начал интуитивно догадываться. Во-вторых, так получилось, что к своим шестнадцати годам Сися на похоронах ни разу не был — родни со стороны отца он не знал, а мамкина баба Зося была жива и для своих восьмидесяти шести лет даже довольно свирепа. Как любой первый раз, первые похороны запомнятся на всю жизнь, поэтому размениваться на Бурого в этом смысле казалось как-то тупо и неуместно — мало ли таких каждый день ложится в землю по собственной дурости. В-третьих и в самых главных, Сися очень хорошо помнил, как именно погиб его прихлебатель. Он не знал, кто был обладателем паучьего голоса и что заставило Бурого раскрошить собственное лицо о металлический подголовник, но находиться в нескольких метрах от тела, в котором… которое… короче, таких дураков не было. Бояться Сисе было непривычно — страх был уделом хорей, лохов, шестерок и прочих недоделков; даже Шварца он не то что бы боялся — скорее, понимал, что силы неравны и закусываться с