Читать книгу - "Счастье - Роман Анатольевич Канушкин"

в окружении моей семьи, – они не видят птиц и не видят этой тени, набухающей, как нарыв, в дальней стене над лестницей, – шприц с дурной кровью, который я прячу в кармане халата, улыбка Вороны, ее благие крылья, которыми она укрывает мою дочь, явление Кошмарика. Страница за страницей.

Это была самая безумная автобиография в мире, которая, если и не могла изменить финальную точку героя, сулила внести значительные коррективы. А там, за дверью, с другой стороны замочной скважины, тоннеля в миллион световых лет, тревога и озадаченность всё нарастают и того и гляди вот-вот обрушатся во что-то гораздо менее контролируемое. Мистер Грей прислушивается, хмурится всё больше, облизывается, будто пораженный бешенством зверь в темном и больном пространстве своего логова.

– Волчица-паника, мистер Грей, да? – шепчу я. И пишу дальше.

А потом что-то надломилось, нежно и переливно звякнуло, как будто разбился тонкий хрусталь. О таком обычно говорят: «На счастье!»

Потому что я начал кое-что понимать. Не только про Кошмарика. Еще на мгновение «Паркер» завис над бумагой. Похоже, я почти догнал его. Нашел сбежавшего мальчика Колесо. Рука, перо «Паркера» медлит, словно боится следующей фразы. Вот ведь как оказалось всё просто. Он сбежал, для него не оставалось другого выхода, сбежал в мир, который умел быть счастливым. Но, убегая, он оставил дверь открытой. Она и была всегда открытой. Для меня. Я кивнул и написал вот это: «Она была всегда открытой. Для меня!»

Поднял голову и странно улыбнулся. Услышал тишину. Кошмарик так и не появился, но тишина теперь была и внутри меня. Слова кончились, они все собрались здесь, заполнив блокнот, а я был пуст. Почти невесомый. Моя работа подошла к концу, я догнал тот момент, в котором нахожусь. В блокноте осталась всего одна чистая страница. А под ней лежала моя открытка, я понял это и не стал пока смотреть, пусть себе лежит. Так появился текст, который вы сейчас читаете, но оставалась одна чистая страница. Что написать на ней? Про сияющий хрусталь открытой двери?! Но это была бы не вся правда, мне понадобилась какая-то другая отвага, для гораздо более простых вещей. Самых-самых простых.

Я положил ручку сверху на блокнот, сидел неподвижно и улыбнулся. Только теперь по-другому. Сделалось чуть светлее. Я подумал о Филе, с которым мог бы стать другом, если бы не мой снобизм мальчика из хорошей семьи, и, возможно, наша дружба смогла бы уберечь нас обоих от множества ошибочных шагов. Подумал о Кудре, которой на перепутье жизни не нашлось кому протянуть руку, и это оказался очень несчастливый выбор. Подумал о Рите Старостиной, которая осталась верна своим идеалам и детской дружбе, хотя и сообщила мне об этом, будучи пьяной в хлам. Подумал о том, где во всей этой истории, мощном потоке времени, был я сам – не трусливый, не сноб и умеющий делать правильный выбор. И подумал, как всё просто, даже банально вышло в моей жизни: я встретил девушку, влюбился до беспамятства и полюбил, я потерял девушку. История, каких бесконечное множество. И вот что случилось: я даже не понял, оглянулся ли по сторонам, засветилась ли ярче лампа в сорок ватт или еще что, только неожиданно я услышал свой собственный голос, который узнал не сразу. Хотя вроде бы тембр и высота, или там резонанс, – все было на месте, только таким хриплым, сдавленным и чужим я его еще не слышал, и произнес он что-то неуместное, практически лишенное смысла в данных обстоятельствах:

– Я ведь мог стать очень хорошим человеком.

Улыбка и безмолвный всхлип, словно соперничая, расталкивая друг друга локтями, сорвались с моих губ одновременно. Наверное, это место, чуланчик, если не обещало спасения, должно было утолить печали, облегчить боль, как любое убежище. Только я не знал, что мне больно. Вот уже треть века. И меня всё устраивало. Всю свою жизнь, с четырнадцати лет, я сначала интуитивно – а потом это вошло в привычку – избегал копаться в прошлом, ненавидел всяческую ностальгию, просто запер за собой все двери и жил дальше. Как мог. Вместе с кусочком памяти боль была ампутирована, осталась в темной зоне. И вроде бы выходило неплохо. Мне ведь было ради чего жить! Улыбка и безмолвный всхлип еще недолго наотмашь поколошматили друг дружку, а затем закончили свою борьбу: объединившись, они ухватили меня за горло. Чтобы не задохнуться, я наклонился вперед и увидел, как мои руки вцепились в край стола; с силой сжав их, я отгонял то, что появилось и дрожало в воздухе, наплывало, становясь всё ближе, и не справился.

Фантомные боли – штука такая, как-то я упоминал уже об этом. Чья-то безжалостная рука ухватила меня за сердце, требуя зоркости, как в сочинении Кудри, и в том месте, где была когда-то ампутированная часть, образовался небольшой зазор. И туда немедленно устремилось что-то, словно воды Источника, от знания о котором мне теперь не дано уклониться, проникли внутрь меня, в каждый уголок и стали заливать то, что было сухим, как пустыня, но вполне функциональным, даже жизнеспособным, и противилось, не принимало живительности этой влаги. Я стал задыхаться, требовался хотя бы один маленький вздох, когда ко мне вернулось все, что я когда-то здесь оставил, и стало переполнять меня беспощадно, на разрыв. Я так не мог, не мог так больше, я достиг дна и оттолкнулся ногами. Туда, вверх, прочь отсюда, вверх, мне бы вздохнуть, хотя бы самый крохотный глоточек. Я начал всплытие, но в оставшихся без воздуха легких разлилась лишь невыносимая бесконечная боль. Всплытие; но раскаленная белая вспышка взорвала всё внутри меня. И не осталось ничего.

Я стал болью, белой, длящейся вечность, вспышкой немыслимой боли. И словно раздвигая эту раскаленную стену из неведомого далека, изнутри белой молнии, сюда проник голос – каменные глыбы, которые оплавлялись, крушились в пропасть, но звучали все настойчивей, требовательнее.

– А ну-ка дыши! – приказал Кошмарик.

– Э-эх-е-е-е… Э-э-е… то…

– Дыши.

– Э-э-е-э… Это был ты-ы? – Мне удалось сделать вдох.

– Хорошо. – Больше не камни, голос близкий, очень близкий, который я слышал гораздо чаще в своей жизни, чем мог представить. – Хорошо. Спокойно. Дыши.

– Это ведь был ты?! Это… ты был рядом.

Молчание.

– Это… Всегда? – произнес я изумленно. – Каждую минуту?! Ты всегда был со мной?

– Ладно. Только дыши.

Я и задышал, как он потребовал. А зловещий барельеф теперь приблизился, склоняясь надо мной, металлическое забрало с кошмарной маской почти касалось моего лица. Король-призрак… Его глаза изучали меня, как будто видели впервые. Так оно и было.

– Но ведь я не знал! Я