Читать книгу - "Гранит надгробий - Дмитрий Игоревич Сорокин"

при мне. Остальное придется узнавать почти с самого начала. Я даже терминалом связи сейчас быть не очень-то могу, — и Нафаня горестно вздохнул, смущенно поёжившись на моём левом плече.

Самое занятное, что я прекрасно понимал, о чем он говорит: облачные технологии знал не понаслышке — в собес, поликлинику и прочие присутственные места в той, прошлой моей жизни, приходилось наносить по нескольку визитов, пока несчастная женщина-оператор достучится до того облака, где хранится информация о моей бренной тушке.

Значит, вот в чем секрет фатального всемогущества «Ужасных проказников»? Но тогда выходит, что арагонские мудрилы, мир их праху, были кончеными идиотами: вместо того, чтобы изводить домовых на корню, их достаточно было просто отключить от сервера…

Но это всё теоретические умствования, а сейчас меня сильно беспокоила судьба Володи. На местную медицину рассчитывать не приходилось, уж коли самого Дубровского — пустоцвета, на минуточку — время от времени тягали сюда на инциденты. Только бы у опричников был свой медик! Только бы был…

Я бежал и думал: Охрана сплоховала, но хотя бы лечил он столько, сколько был в силах: маной Володю подпитывали. Круг «батареек» из местных и… и ещё кто-то. «Мы сделаем немного по-другому», — сказал тогда Нафаня, и он явно имел в виду не борисоглебских пустоцветов, управлять которыми просто не мог. Значит, это был тот самый загадочный «второй», с которым они мстили за погибших братьев. А второй ли? Прогнав по старой журналистской памяти все наши немногочисленные разговоры после возвращения, и собрав в кучку Нафанины оговорки, я нашел в себе силы ухмыльнуться:

— Значит, Иньес ему помочь не смогла.

— Но… Как? Как, мой добрый сеньор⁈ Я же про нее до сих пор вам ничего не говорил! — после некоторой паузы возопил домовой.

— Простая логика, дружище. Все твои многозначительные оговорки — когда ты хочешь сказать, но почему-то не можешь, наводят на мысль, что речь идёт о женщине. А среди имен, которые ты перечислял в час гибели своих братьев, женское было только одно.

— Каррамба! — потрясенно выдохнул лишенный большей части своего могущества магический гаджет.

Трактир «Дуплет в глухаря» внешне почти не изменился: окна в сервитуте, регулярно имеющем дело с пернатой хтонью, если и были, то исключительно птиценепроницаемые. Твари залетели через дверь — у входа четыре тела накрыты с головами. Внутри людно, на столах лежат пятеро, и одного из них, что лежал на столе в углу, я, увы, знаю. Володя еле дышал.

— Вы сможете что-нибудь сделать, сеньор? — тихонько спросил Нафаня.

— Увы, друг мой Хосе, — ответил я. — Мои познания в медицине ничтожны, а реконструировать с горем пополам я могу лишь мертвое тело — надеюсь, до такого мы не допустим.

Я взял друга за руку.

— Володя, это Фёдор. Давай-ка, дружище, держись за меня и никуда не уходи, — негромко произнес я.

От входа послышался шум. Подняв голову, увидел: в трактир ворвался опричник в полном боевом облачении. Очень фигуристый, надо сказать, опричник.

— С дороги! Где Дубровский⁈ — кричала на весь трактир корнет Лопухина.

— Он здесь, Мария Алексеевна, — подал голос я.

— Фёдор? Здравствуйте. Хорошо, что вы здесь, — откликнулась она, на ходу снимая шлем. — Как он?

— Тяжёлый.

Лопухина наклонилась над бессознательным Володей, и столько нежности и боли было в этом жесте, что я отвернулся.

— Фёдор, помогите его приподнять. Нужно срочно влить эликсир.

— У вас есть?

— Выдали перед боевым. В экстренных случаях так делают, сейчас как раз такой. Счастье, что самой не пригодился.

— Я-то помогу, но он как тряпочка, а челюсти сжаты при этом.

— Надо привести его в чувство! — порывисто воскликнула она.

— Вы можете? Я нет.

— Может, электрический разряд?

— Мария Алексеевна, из нас с вами доктора — как из моего телохранителя балерина. Мы его не убьем окончательно таким манером?

— Но ведь надо же что-то делать! Эликсир необходимо ввести внутрь!

— Сеньора, я могу сделать разряд, — прозвучал женский голосок с небольшой хрипотцой, и перед нами возникла домовая: размером с Нафаню, но только девочка, в платьице с намеком на традиционный наряд и сложной прической на голове. Назначением прически, в том числе, было скрыть отсутствие одного уха.

— Вы кто? — оторопела Лопухина.

— Иньес Дескарада, к услугам вашей милости. Домовая из Арагона.

— Террибле Бромиста⁈

— Да, сеньора. Я могу сделать электрический разряд сеньору Дубровскому.

— Мария, я не уверен, что это безопасно, — вмешался я.

— Другого не дано, — решительно ответила корнет. — Наш медик сам тяжело ранен, помощи ждать неоткуда. Промедлим — потеряем его гарантированно. Иньес, разряд!

— Слушаюсь, сеньора, — кивнула домовая, растворяясь в воздухе. Через несколько секунд Дубровского передернуло, он зашевелился и тихо застонал. Я аккуратно, но, по возможности, быстро — пока он опять не отъехал — приподнял друга на столе. Лопухина влила в него пузырек с эликсиром. Володя пару секунд смотрел на нас вполне осмысленно, потом едва заметно кивнул и заснул.

— Теперь будем ждать, — тихо произнесла она.

— Пока проснется?

— Да. О других вариантах думать не хочется.

— Он проснется, и?.. — накатило облегчение от того, что теперь Дубровский точно будет жить. И вместе с тем усталость, и молодецкая дурь восемнадцатилетнего тела, перед которым сидит очаровательная женщина, даром, что стерва и опричный офицер. И на фоне этого коктейля ощущений захотелось просто поговорить, сбросить напряжение, заодно сделать хоть что-нибудь, чтобы Володя обрел счастье.

— Будет жить, устало пожала она плечами.

— Я не об этом, — вздохнул я и очертя голову бросился ломать дрова: — Вы решительная девушка, Мария Алексеевна. Почему же вы до сих пор не прибрали этого обормота к рукам?

— Он любит другую.

— Любить мёртвых — противоестественно, это я вам как некромант говорю. Понимаю, звучит цинично и, возможно, даже похабно, но эта шутовская свадьба, (слава богу, не состоявшаяся), как мне кажется, помогла Володе освободиться от грез. Да, он горевал и, вероятно, до сих пор горюет, но эта история в то же время показала ему, что он толком и не знал свою невесту. И любил-то, скорее всего, не ее саму, а некий образ.

— Меня он знает еще меньше.

— Мертвого человека без специфических навыков узнать невозможно, а вот живого — вполне.

— Вы всегда столь нахраписты в чужих личных делах,