Читать книгу - "Фантастика 2026-179 - Avadhuta"

голод. Я видел воспоминания Повелителя — рождение в хаосе, войны с другими божествами, бесконечную жажду власти.

Но я держался. Я держался за образ Валерии. За свет моей дочери. За холодную сталь долга. Я был якорем в этом шторме. Я был алхимическим тиглем, переплавляющим ад в собственную силу.

Портал сжался и затрепетал, его гудящий звук стал выше, тоньше, болезненнее. И в какой-то момент он медленно схлопнулся.

Грохот схватки между призраками и Архидемонами мгновенно стих. Все они замерли, глядя на меня, на место, где секунду назад был портал. Архидемоны, лишившиеся источника силы и воли повелителя, начали медленно рассыпаться в прах, словно пепельные статуи. Призраки Аль-Ахмара стояли молча, их белые клинки медленно опускались.

А потом цитадель начала рушиться. По-настоящему. Стены затрещали, своды стали обрушиваться целыми глыбами пульсирующей плоти и кости. Без энергии портала и его повелителя, это чудовищное сооружение не могло больше существовать. Пол подо мной затрясся, пошел трещинами.

Аль-Ахмар подошел ко мне.

— Здесь мы закончили. — иронично подметил он. — Что дальше?

— Дуйте обратно к дирижаблю! Люди на нем должны остаться в живых, что бы не случилось…

Он кивнул, и его воинство растворились в воздухе, словно их и не было.

Я стоял на коленях и истекал кровью. Но я был жив. И я был невероятно силен. Сильнее, чем когда-либо прежде. Сила Повелителя и часть энергии портала теперь бушевала во мне усмиренным могуществом. Это была опасная мощь…

Я медленно поднялся, превозмогая боль. Магический купол над моей головой сдерживал удары падающих блоков. Нужно было выбираться. Я посмотрел на то место, где был трон. От Повелителя осталась лишь лужица темной слизи и оплавленный обсидиановый осколок.

Я сделал шаг, потом другой, направляясь к гигантской бреши в стене, которую я сам и создал своим солнечным копьем. Крепость рушилась, погребая под собой остатки демонической армии. Впереди был ясный день. И путь домой. Во всяком случае, я очень наделся на это…

Иван Ладыгин

Бремя власти V

Глава 1

«Война — это продолжение политики иными средствами, но в ней всегда есть место тому, что неподвластно ни политике, ни расчету — духу армии, гению полководца, слепой ярости случая»

Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц

В шатре стоял густой запах табака и кофе — привычные ароматы для какого-нибудь наргиле! Но никак не для военно-полевого лагеря…

Реджеп-эфенди с наслаждением потягивал из крошечной чашки тёмную наваристую гущу. Он сидел в глубоком кресле, завернувшись в толстую шерстяную шаль. Его лицо, освещенное дрожащим пламенем масляной лампы, сейчас напоминало лик усталого торговца, присевшего отдохнуть после свершения хитрой сделки. Морщины легли точно по линиям долгих размышлений и скрытых улыбок.

Чарльз Морроу занимался тем же, что и его визави — молчал и усиленно думал. Но если молчание Реджепа было подобно глубокой воде в тенистом пруду, то тишина англичанина напоминала тонкий слой льда на поверхности. Хрупкий, готовый треснуть в любой миг. Он курил трубку, и дым кольцами уплывал в полумрак шатра, где терялся среди теней от складок шелка.

За тяжелым полотном шатра тихо урчал лагерь. Десятки тысяч человек, две тысячи лошадей, сотни машин — всё это непрерывно гудело и раздражало. Иногда в этот гул вплетался окрик на турецком, лязг железа или отрывистая команда на гортанном наречии одного из горских племен.

— Осталось совсем немного, — сказал наконец Реджеп. Его голос был тихим, вкрадчивым, идеально вплетающимся в общий гул. Он поставил чашку на низкий столик из черного дерева. — Горцы устали. Их сопротивление становится… точечным и бессистемным. Через месяц, господин Морроу, вы сможете прислать сюда своих картографов, чтобы они рисовали наши новые границы. А ваши корабли будут заходить в Батуми, как в родной порт. Мы честные союзники.

Морроу вынул трубку изо рта. Он долго смотрел на тлеющий табак, словно пытался прочесть в его красном узоре что-то важное.

— Мои начальники, эфенди, — начал он раздраженно. — смотрят не на карты, а на отчеты. В отчетах за последнюю неделю — три тысячи убитых. Семьдесят два паровых голема обращены в металлолом. Некоторые могущественные артефакты, которые мы доставили с таким трудом и риском, даже не распакованы. Они лежат в ящиках под брезентом, пока ваши солдаты гибнут в ущельях. В Лондоне это называют не ведением войны, а расточительством. Или некомпетентностью.

Реджеп взял со стола янтарные четки. Гладкие, теплые бусины застучали, перекатываясь между его пальцами.

— Вы пытаетесь измерить эту войну в валюте, господин Морроу… — сказал он с легкой снисходительностью. — Это благородная ошибка. Я и сам грешил этим в молодости. Но Россия — это стихия. Такая же, как степной ветер или зимняя стужа. В неё можно стрелять, но её нельзя победить. Её можно только перетерпеть.

И вы, наверняка, спросите — почему? Тогда вспомните того чеченца, что вчера подорвал вашего голема ценой собственной жизни. Он сделал это потому, что та гора, на которой он стоял, принадлежала ему, потому что камень в его руке был частью той же скалы, где похоронен его дед и где родится его внук. И такую верность не купишь и не отменишь указом. Она просто есть, как есть восход.

Или тот сумасшедший русский поручик в ущелье. Помните? Вы думаете, его держал воинский устав? Его держала простая мысль, мол если он отступит, то какой-нибудь Пашка, Сашка или рыжий Ванька, что лежат здесь, погибли зазря. Их смерть станет просто строчкой в отчёте. А так — она будет иметь значение. Он стоял за мёртвых товарищей, за выцветшую фотографию в кармане, за ощущение, что есть вещи, которые нельзя предать, даже если очень хочется жить.

Вот с такой дикостью мы и воюем. Не с армией, а с простым, упрямым чувством: «Это моё. Здесь мои мёртвые. Здесь мой дом». Вы можете сжечь дом. Но чувство останется. И каждый новый камень на этом пепелище будет ложиться со словами: «А всё-таки моё».

Поэтому все ваши големы, вся ваша магия — это молот, который бьёт по воде. Вода расступится, но сомкнётся вновь. Наша задача — бить так долго и так упорно, чтобы у самой воды усталость появилась. Чтобы она подумала: «Может, и не стоит?» Это спор двух упрямств. А для этого нужно очень много средств.

Европа воюет логикой. А Россия — правдой. А это самый дешёвый и самый дорогой вид оружия на свете. И самый редкий.