Читать книгу - "Счастье - Роман Анатольевич Канушкин"

спокойствием мама с тревогой начала подозревать развивающийся невроз. Но Люды нигде не было, ни намека, она словно сквозь землю провалилась. Несколько раз мне казалось, что я вижу ее, люди ускоряли шаг, начинали шарахаться от странного назойливого подростка. Помутнение разума – плохой помощник во всех делах. Мне б остановиться и подумать, но тогда передо мной разверзлась катастрофическая бездна, и что-то оттуда видело и манило меня.

Я перестал нормально спать, без конца разговаривал с Людой и отвечал вместо нее сам себе, а во второй половине дня снова ехал на Ленинградский вокзал. Дорога в Химки сделалась для моего рассудка легкой передышкой, но он на всех парах несся в сторону сумеречной зоны. Местные бандюганы, которые отнеслись сначала сочувственно, начали поглядывать с жалостью, а потом просто брезгливо. Мне б и вправду остановиться, перевести дух, оглядеться по сторонам и подумать. Но я не мог остановиться – тьма не ведает покоя.

Всё кончилось тем, что меня торжественно доставили домой сотрудники органов внутренних дел: я с кем-то подрался, толком уже и не понять из-за чего, химкинские менты связались с местными, выяснилось, что я клиент детской комнаты, и вот нате – спекся горячий пирожок. Теперь, чтобы всё уладить, маме потребовалось гораздо больше усилий. И когда я снова собрался в Химки, мама не пустила меня. Я сначала не понял, в каком это смысле «не пущу», но она встала у двери, раскинув руки, как в дурацкой драме, и заявила, что всё! Конец. Хватит! Больше ты туда не поедешь. Я всё еще не понимал, попер напролом как бычок, брыкался, но она ухватила меня, и я чуть не поднял на маму руку, только мама крепче прижала меня к себе, и тогда что-то внутри меня лопнуло. Сломалось. Я разревелся. Обмяк в ее объятиях и зарыдал навзрыд.

– Ничего, ничего. – Мама гладила по спине и приговаривала: – Ничего.

– Больно-о. – Я тоненько завыл.

Все мои силы меня оставили. А мама обняла так крепко, как могла, словно пряча, укрывая от внешнего мира.

– Бедный мой ребенок! Ничего, ничего, всё пройдет.

– Мне отрезали половину сердца, мама. – Я чуть не задохнулся.

– Знаю. – Она меня гладила и немного укачивала, успокаивая, как в детстве. – Знаю, бедный мой ребенок. Ничего, всё, всё пройдет.

Оказывается, отец вышел из своего кабинета и молча стоял тут, как будто боялся шелохнуться. Потом подошел и обнял нас со спины. Я снова завыл, но теперь уже тихо. Так мы и стояли втроем перед входной дверью, за которой для меня всё кончилось.

– Крепись, парень. Как никто тебя понимаю, – сказал отец. – Я не рассказывал, но меня тоже предала девочка. Примерно в твоем возрасте. Было невыносимо.

Я брыкнулся. Мама, наверное, осуждающе посмотрела на него, но отец продолжил:

– Но ты знаешь, пришел день, когда стало легче. А потом мир собрался из кусочков и заиграл новыми красками. И я встретил свою настоящую любовь. Всё пройдет. А первая любовь – она почти всегда такая… вот.

Отец, конечно, умел успокаивать. Хорошо, что не предложил найти Люду Штейнберг и сжечь ее. Я подумал, что не станет мне легче. И тут же почувствовал, что уже становится – по крупице, но вот так, и, наверное, он прав.

– Она меня не предавала, – я затряс головой, – не предавала. Там… произошло что-то другое.

– Малыш… – Отец глубоко вздохнул. – Как я тебя понимаю. Этот мерзкий грязный подонок разрушил то, что и без того очень хрупко – первую любовь. Вот что: ты можешь сейчас поехать в свои Химки. Ладно. Но скажу на дорожку: даже если ты ее найдешь, по-прежнему уже не будет. Прошло уже сколько – два месяца? Достаточный срок. Она всё знает. Где ты живешь, и телефон у нее твой есть. Я к тому, что, если б можно было что-то исправить, вы бы уже исправили.

– Два еще не прошло. – Я снова захлюпал носом.

А отец снова вздохнул.

– Отпусти его, – вдруг велел он маме. – Пусть едет.

Она нехотя послушалась. Я сделал шаг к двери и с недоверием посмотрел на отца.

– Только умойся. – Он кивнул. – Не выходить же на улицу в таком виде.

Мы с отцом поняли друг друга.

Может, он был не так уж плох в умении успокаивать. Я молча прошел в ванную, привел себя в порядок. Вытер лицо полотенцем и какое-то время смотрел в зеркало. Оттуда меня пристально разглядывало чье-то чужое лицо, лицо с нервным блеском глубоко запавших глаз. Психопат! Я прошел все стадии – от отрицания, гнева, торга и депрессии к принятию. И каким бы уникальным, глубоко индивидуальным ни был крах твоего мира, вышло, как в популярной тогда песенке: «ничего не ново под луной».

Они ждали в холле.

– Не пойду, – сказал я. – Мам, пап, в общем, вы… ну… я хотел сказать… – Я понял, что, если продолжу об этом говорить, снова разревусь. – Я к ребятам! Они прыгают под эстакадой.

Невзирая на снег под автомобильной эстакадой оставался сухой пятачок, и на нем даже было оборудовано что-то вроде самодельной рампы. Там и собиралась наша велобанда. В тот день я впервые за больше чем – чего уж там! – два месяца набрал телефон Аркахи, одного из моих лучших друзей.

– О-о-о, возвращение блудного попугая! – обрадовался Аркаха.

До тех пор я отказывался принимать помощь друзей, замкнулся и – что есть, то есть – вел себя несносно. Наверное, они были на меня немного обижены. Тьма с удовольствием высасывает силы, особенно из тех, кому расти и цвести. Я усмехнулся и понял, что очень рад слышать его дурашливый голос. Сказал:

– Как там грозные велобандиты?

– Чувак, подгребай! Железные кони ждут нас, – заверил Аркаха. – Едем рвать город! Ты еще не видел, какой я дроп засадил.

Я вернулся к велосипеду и своим лучшим друзьям. Возможно, если б мы учились с ними не то чтобы в одном классе, но хотя бы в одной школе, мое падение в психоз не было бы таким глубоким.

* * *

Еще кое-кто как сквозь землю провалился. И тут нельзя сказать, что меня расстроил этот факт. В отличие от моих родителей – задним числом я теперь понимаю, что они шипели, ссорились и бесились и из-за исчезновения Григоровых. Парочка мерзких вампиров, красавцев и сердцеедов, бесследно исчезла. Люда Штейнберг оказалась права: мне даже не пришлось воспользоваться дурной кровью. Настолько права, что сама дурная кровь через некоторое время начала казаться выдумкой. А опыт перекрестка – странным сном, одновременно и прекрасным, и кошмарным. Хотя, конечно, Антон был со своими визитами, и