Читать книгу - "Вонгозеро. Живые люди - Яна Михайловна Вагнер"

морозе руками, — но возле грузовика уже не было видно ни следов от костра, ни каких-нибудь других человеческих следов; если машина сломалась, неужели он, этот человек, ушел отсюда пешком? И что с ним случилось дальше — добрался ли он до деревни, оставшейся у нас за спиной, была ли она еще жива, эта деревня, когда он туда пришел?

Наконец Сережа, первым очнувшись от этого странного оцепенения, хлопнул дверью, легко выпрыгнул на снег и, достав из багажника топливный шланг, побежал к грузовику. Из Витары уже вылезал папа с неизменным карабином в руках и, оглядываясь по сторонам, пошел следом за Сережей. У меня не было сил выйти из машины, и я просто опустила окошко и смотрела, как они подходят поближе, как папа осторожно заглядывает в кабину (как будто в ней, опрокинутой вперед, мог еще кто-то оставаться), как Сережа бьет ногой по огромному, похожему на серебристую металлическую бочку топливному баку, расположенному вдоль обращенного к нам борта, между первым и вторым рядом гигантских колес, и раздается звук — неопределенный, глухой, дающий надежду; как Сережа пытается открутить крышку бака, которая не поддается, как он сбрасывает перчатки и хватается за нее голыми руками, морщась от прикосновения ледяного металла к коже, и откручивает ее, и заталкивает внутрь шланг, промахиваясь несколько раз мимо отверстия, и начинает качать, и внимательно, напряженно смотрит на длинную прозрачную трубку и, когда в ней появляется розоватый полупрозрачный столбик топлива, оборачивается к нам с широкой улыбкой и кричит — хотя мы все, не отрываясь, смотрим на него и видим то же, что и он:

— Есть!

Канистры — все, какие были у нас с собой — купленные в Нудоли, взятые из дома, прятавшиеся под тентом в прицепе пикапа — после торжествующего Сережиного крика тут же выстроились на снегу в маленькую пластмассовую очередь; их было не так уж и много, этих канистр, но заполненными — и это выяснилось буквально через четверть часа — суждено было оказаться далеко не всем из них: не успела подойти к концу шестая по счету, как струйка, весело бегущая из шланга, вдруг иссякла, и Сережа, разогнувшись, обернулся к нам и сказал:

— Все. Больше нет, — и лицо у него разочарованно вытянулось.

— Ничего, — сказал папа — как мне показалось, преувеличенно бодрым голосом, и хлопнул Сережу по плечу, — теперь нам хватит километров на четыреста, это полдороги, Сережка, найдем еще. Пойдем-ка лучше, посмотрим, чем тут еще можно разжиться.

Контейнер, закрепленный на прицепе грузовика, открыть не удалось, и поэтому мы так и не узнали, какой именно груз показался людям, снарядившим этот грузовик в дорогу — на Вологду или в Череповец — настолько важным, чтобы в это жуткое время рискнуть жизнью человека, сидевшего за рулем. Что бы там ни было внутри, в этом опасно зависшем над землей контейнере — даже если нам удалось бы сбить замки и стальные запоры, закрепляющие его створки, — оно наверняка высыпалось бы и погребло под собой любого, кто осмелился бы в этот момент стоять внизу, на земле, и потому мы ограничились тем, что удалось найти в кабине — аптечкой, набором инструментов и неплохим термосом, в котором еще плескались остатки давно остывшего кофе. Основным нашим уловом, помимо топлива, оказалась прекрасная рация — рискуя свернуть себе шею, папа собственноручно вскарабкался наверх и открутил антенну, прикрепленную к крыше кабины грузовика, и, прижимая драгоценную находку к груди, немедленно побежал устанавливать ее на Витаре. Больше здесь делать было нечего.

Позже, уже в машине, наблюдая за тем, как он аккуратно едет, стараясь не взглянуть на меня даже краем глаза, как он отчаянно пытается сделать вид, что ничего не случилось, что не было этой ссоры, что мы не кричали друг на друга на глазах у всех, срывая голос, я думала — надо же, я три года подряд так этого боялась — того, что ты увидишь, какая я на самом деле, обычная, смертная женщина, которая умеет капризничать, кричать, сердиться, я готова была уступить тебе во всем, лишь бы ты не заметил, что, по сути, между мной и женщиной, на которой ты так долго был женат до меня, нет никакой разницы, это было так важно, чтобы ты не заметил, чтобы эта мысль ни разу не пришла тебе в голову, мне казалось, что я готова пожертвовать очень многим, лишь бы ты никогда об этом не догадался, но как только речь зашла о жизни и смерти, стоило мне испугаться по-настоящему, как все это полетело к черту тут же, мгновенно, я даже не успела подумать о том, как мне стоило бы повести себя, — я просто сделала то, что делала всегда, когда жизнь зажимала меня в угол, — показала зубы, и даже если это не привело к тому результату, на который я рассчитывала, даже если грузовик с жалкой сотней литров топлива дал нам отсрочку и теперь всем кажется, что риск, на который мы идем — оправдан, ты уже об этом не забудешь, ты будешь помнить о том, что я — которая не спорила с тобой никогда, которая во всем была с тобой согласна, — уже не твой абсолютный союзник.

Почему-то именно в этот момент он обернулся и посмотрел на меня, и сказал:

— Вот видишь, малыш, ни к чему было так паниковать — мы нашли топливо и найдем еще, нельзя сдаваться.

Я могла бы сказать ему, что это редкая, невероятная удача — встретить грузовик в этих местах, вдалеке от привычных дальнобойных маршрутов. Я могла бы, наверное, даже продолжить спор о том, что нам нужно вернуться, — потому что нет никакой разницы в том, замерзнем мы через сто километров или через четыреста, если от цели нас отделяет почти восемьсот. Но я сказала только:

— Никогда не делай так больше, ты слышишь? Не решай за меня.

Он молчал, он ничего не ответил мне, а просто вел машину, смотря прямо перед собой — хотя мог бы сказать, что начал решать за меня с самого первого дня и с тех пор продолжал делать это каждый день все три года, которые мы были вместе, и именно это, пожалуй, делало меня рядом с ним такой счастливой, потому что раньше мне приходилось слишком много решать самой, и я очень, очень от этого устала; во всяком случае, именно об этом я подумала сразу