Читать книгу - "Фантастика 2026-157 - Арсений Громов"

Вязьмой, через эфир радиоигры, через ров за околицей и повешенного старосту — вот он, снова. Тот же. Стройный, спокойный, методичный. Корнев смотрел на него сквозь ветки и чувствовал, как внутри поднимается то холодное, ясное, что было сильнее ненависти, — готовность.

— Он, — выдохнул Лагода рядом. — Он, гад. Узнаёшь, доктор?

— Узнаю, — сказал Корнев. — Из тысячи узнаю. — Он быстро оценивал. — Лагода. Бить надо так же, как под Колпином, помнишь, я рассказывал. Главное — в первые секунды снять тех, кто у согнанных людей, чтоб не положили жителей в последний миг. Жителей — командой «ложись», чтоб легли, чтоб карателям не за кем спрятаться. Пулемёты — по конвою на флангах, не задевая толпу. А его, — Корнев смотрел на очки, блестящие в рассвете, — его попробуем взять. Живым. Но он хитёр и уйдёт при первой возможности. Не дать ему уйти — вот главное. Гордеев, твой взвод — отрезать ему путь к машинам, к дороге. Чтоб не было куда нырнуть.

— Понял, — процедил Гордеев. — Отрежу. На этот раз не уйдёшь, волчина.

Они растеклись по позициям, охватывая село и дорогу. Каратели тем временем начали своё — погнали солдат по хатам, залаяли собаки, закричали по-немецки, и на площадь, к церкви, стали сгонять людей: стариков, баб, детей, подростков. Майнхард стоял у машины и наблюдал — спокойно, буднично, как тот бухгалтер смерти, о котором рассказывал учитель. И, видно, уже доставал свою книжечку со списком.

Корнев поймал в прицел трофейного автомата солдата у согнанной толпы, выждал, пока все займут места, пока Гордеев отрежет дорогу. И — как тогда, на Богородицком, как под Колпином — выстрелил первым.

Дальше всё было быстро и страшно. Залп с опушки смёл тех, кто стоял у толпы; в ту же секунду из десятка глоток заорали по-русски: «Ложись! Свои! На землю!!!» — и согнанные люди, поняв, рухнули наземь, обнажив карателей. Пулемёты с фланга ударили по конвою. Гордеев со взводом рванул отрезать дорогу. Завязался скоротечный, злой бой на околице.

А Корнев рвался к одной фигуре. К очкам. К Майнхарду.

И Майнхард — Корнев успел увидеть — не запаниковал. Ни на миг. Поняв, что нарвался на засаду, что его переиграли, он не заметался, не закричал — он мгновенно и хладнокровно оценил обстановку и стал делать единственно верное: уходить, прикрываясь солдатами, к машинам. Как под Вязьмой. Как под Колпином. Опытный, осторожный, ускользающий зверь.

— Майнхард! — заорал Корнев, кидаясь вперёд, не думая зачем, просто чтоб тот знал, кто пришёл. — Майнхард!!! Стой!

И немец на бегу обернулся.

На один миг — через дым, через стрельбу, через площадь, полную упавших людей, мёртвых карателей и кричащих, — они снова встретились глазами. Как тогда, под Вязьмой, у горящего бронетранспортёра. Как под Колпином, через двор. Охотник и тот, кто оказался не дичью.

И Майнхард — Корнев это увидел ясно, несмотря на расстояние и дым, — Майнхард его узнал. Холёное лицо за стёклами очков дрогнуло, и по нему прошло то, чего Корнев не ожидал: не страх, не ярость, а что-то почти радостное. Азарт. Узнавание. Будто охотник, годами гонявший неуловимого зверя, вдруг увидел его в двух шагах. Майнхард даже не вскинул оружие сразу — он на долю секунды замер, вглядываясь, словно говоря: вот ты. Наконец-то. Тот самый. Русский военврач, который думает иначе, чем все.

А потом эта доля секунды кончилась, и Майнхард нырнул за бронетранспортёр, и Корнев ударил очередью, и пуля высекла искру из брони у самой его головы, и Гордеев со взводом уже почти отрезал дорогу — почти.

Почти.

Потому что Майнхард был не дурак и водил с собой не дураков. Один из бронетранспортёров, прикрывая отход командира, развернул пулемёт и хлестнул длинными по гордеевскому взводу, заставив залечь; а сам Майнхард, под этим прикрытием, метнулся в крайний грузовик, и грузовик рванул — не по перехваченной дороге, а напролом, через огороды, через плетни, в балку, в спасительную лощину, уходившую к лесу. Двое солдат, прикрывавших его, полегли, дав ему уйти. А машина с Майнхардом исчезла в лощине прежде, чем Гордеев успел перебросить пулемёт.

— Уш-шёл! — Гордеев выматерился так, что Корнев его таким и не помнил. — Опять ушёл, гад! По огородам, через плетни, как заяц! Я ему дорогу отрезал, а он — по бездорожью!

Майнхард ушёл. Снова. В третий раз — после Вязьмы и Колпина — выскользнул в последний миг.

Но село было спасено. Согнанных на площадь людей — стариков, баб, детей — не угнали и не казнили; зондеркоманду положили почти всю; Майнхард ушёл битым, бросив добычу, потеряв людей, едва унеся ноги. И жители, спасённые в последнюю минуту, поднимались с земли, не веря, и плакали, и кидались к бойцам, и крестили их, — как тогда, под Вязьмой, как всегда, когда успеваешь.

Корнев стоял посреди спасённого села, тяжело дыша, и смотрел на лощину, в которой исчез грузовик с Майнхардом.

— Ушёл, — сказал подошедший Лагода, отирая пот. — Но мы ему акцию сорвали, команду положили, людей спасли. Не зря ходили, доктор. — Он сплюнул. — Хотя злюсь — спасу нет. Так близко был. Вот так. — Он показал пальцами. — И опять выскользнул.

— Он всегда выскальзывает, — сказал Корнев. — В последний миг. Будто чует. — Он смотрел на лощину. — Но теперь он знает, Лагода. Знает, что это я за ним пришёл. Он меня узнал — я видел. И он не отстанет теперь и подавно. — Корнев помолчал. — Боюсь, Лагода, не мы его — он нас ловить теперь будет. Мы ему показали, что охотимся. А он этого и ждал. Он же коллекционер. Ему не уйти от меня надо — ему меня заполучить надо. Понять, кто я. Он два года эту встречу копит.

Лагода глянул на него тревожно.

— Думаешь, обернётся? Из дичи — в охотника?

— Уже обернулся, — сказал Корнев. — В тот миг, когда меня узнал. Теперь жди от него ответного хода. И ход этот будет — на меня. Лично.

* * *

Ответный ход не заставил ждать.

На месте брошенной зондеркоманды, среди трофеев, смершевцы Лагоды нашли то, что искали всегда, — документы, шифроблокноты, карты. И среди бумаг — отдельный конверт, чистый, плотный, не армейский. На нём аккуратным, привыкшим писать чисто почерком было выведено по-русски одно слово:

«Доктору».

Лагода молча протянул конверт Корневу. Корнев вскрыл.