Читать книгу - "СССР: бригада - Степан Александрович Мазур"

в тазике, мы уселись в предбаннике в ожидании растопки. Разделись, честно поделив выделенные нам махровые полотенца.

Пока время есть, можно и трусы постирать с носками в глубоких тазиках. Мыла восемь кусков хозяйственного на глаза попались. Покоятся в углу. И три — туалетного рядом. А вон и полочка с шампунями стоит модельным рядом.

Я приблизился, приглядываясь. Шампуни в стеклянных баночках все. До широкого применения пластика ещё далеко. А может и вовсе до его массового применения не дойдёт. Остановятся на стекле, алюминии и конопляных авоськах.

Конопля в СССР выращивалась в промышленных масштабах вплоть до 1987 года, когда был введен окончательный запрет на частное культивирование этого растения. Мастера коноплеводства со значками передовиков соврать не дадут.

Вред? До этого боролись лишь с отдельными сортами травы, что содержали большое количество наркотических компонентов. А до «1950-ых» так вовсе любую выращивали, потому что никому в голову не приходило её курить и легализовать также, как марихуану в моём мире.

Вчитываюсь в нехитрые названия шампуней в стекле: «лесной», «с хной», «кря-кря», «забава», «ландыш», «солнышко». Есть и в тюбиках: «яичный» и «желтковый». Видимо особым спросом пользовался бальзам-ополаскиватель «балет», так как его оставалось совсем мало.

— Навзад, этот не бери. А то хозяйка обидится.

— Да мне и мыла хватит, — ответил напарник и замочил носки с семейными труханами прямо в холодной воде, после чего принялся безжалостно мылить их хозяйственным, 72,5 процентным.

Мылилось слабо. Почти не давали пены и шампуни. Размочив мочалки в тазиках, мы скорее тёрлись кусками мыла, чем мылились. А потом я допустил большую ошибку и полил «лесным» на голову.

Не то, чтобы мои волосы тут же оплавились, но когда даже самая маленькая капля угодила в глаз, жечь начало так, что промывал тремя ковшами.

До технологии «не щиплет глазки» ещё далеко.

Но чёрт с ним, с мылом и шампунями. Когда разогрелась вода и распаренные веники пошли в ход, мы начали мутузить друг друга так, что грязь дезинфицировалась от одного намеренья выжить в этом обжигающем аду.

Это довольно странно: сидеть в окружении пара при ста тридцати градусах по Цельсию, на грани жизни и смерти. И дышать полной грудью.

Глаза выжигает, кожу щиплет, пот течёт градом. Но, мать его, хорошо!

Ноги после долгой дороги расслабились. Спина распрямилась. Самое то прилечь на деревянную полоть и ни о чём не думать. А затем подняться, вылить на себя ведро холодной воды из запотевшей жестяной бочки из оцинкованного ведра и в себя приходить уже на улице.

В очередной раз стоя на улице в одном полотенце среди комаров и прочих ночных созданий, залетающих на огонёк предбанника, я и понял, что постоянно думаю о Яне. Может и не я думаю, а Сеня. Тело-то молодое. Но чем больше думается, тем теснее в полотенце приходится.

Вот же гад. Всё никак не успокоится! Мало ему Лены было, Нюру с Любой испортил. А теперь на рыжих фермерш потянуло?

Ещё три ведра холодной воды на голову привели в себя. О работе надо думать! О долге. Об ответственности, в конце концов! Что я как малолетка озабоченная, которой чужд контроль?

Розовые и довольные как молодые поросята, мы облачились в подсушенную у печи одежду и вернулись в дом свежие. Со стойким запахом ромашки и прочих лесных трав.

Запах лесного шампуня в точности определял его название. Что-то из полыни с полынью, вымоченное и настоянное на полыни, конечно же.

Запах жаренного мяса сбил ещё в прихожей просторного дома. А когда нас усадили за широкий стол на восемь персон, я только рот открыл.

Богато!

А потом присмотрелся — практично.

Стол сам мужик сделал. Его представили нам как Александра Егоровича. Поговорить с ним толком не удавалось. Но показывая на стол, а затем и на стулья, он постоянно переводил палец на себя, бил кулаком в грудь.

Так мы и поняли, что почти вся мебель в доме сделана его руками, от кухонного гарнитура и кроватей до табуретки в прихожей и резных ложек. Всё из деревьев и кустов, что росли в ближайшем лесу. Куда там плетёному ротангу?

Значит не амбар рядом, а лесопилка. Мне слабо представлялось, что работает он на этой всей территории один. Видимо приходят люди днём, а ночуют у себя по домам.

Яна нажарила говядины с овощами с гарниром из гречки. Политый подливкой, он пришёлся всем по вкусу.

Мясо жестковатое, томили не долго, но нет ничего в мире вкусней. Ведь вегетарианец в переводе с индейского — «плохой охотник».

Порадовал хлеб домашний. Не знаю какой он закваски, но я умял кусков шесть, пока не понял, что хлеб — это тот же рис по идее.

Ещё в процессе ужина Александр пристально посмотрел на меня, подмигнул и достал из-под стола наливку. Она же — «вишнёвка». Выглядит как сок, а сколько градусов — так сразу и не сказать. Аппаратуры для измерения нет.

— Прошлогодняя, но забористая, — даже не стала поучать отца Яна, и сама разлила по четырём высоким металлическим кружкам.

Мы выпили за знакомство и мир стал другим. Добрее, светлее от дружеских улыбок и ярче от лампочки над головой.

Вишнёвка шла, что сочок. Пил бы себе и пил. За разговорами незаметно опустела массивная двухлитровая бутылка из тёмного стекла. По пол-литра на брата — сущие пустяки. Сеня наверняка больше пил.

Но полный трудовой день, да баня в сочетании с наливочкой быстро сделали из меня куклу. Приподнявшись, я вдруг сел обратно.

Улыбнулся. Смешно!

Да чтобы я, Арсений Фокс, бравый космодесантник и лейб-гвардии боцман, пал жертвой какой-то виноподобной жидкости, что даже не горит⁈

Навзад с Александром вышли на улицу перекурить, посмеиваясь над слабаком. Напарник рассказывал фермеру о том, как по молодости лазил по Алтаю в вересках. А тот и рад слушать. Подмигивает чего-то, кивает важно и курит сигарету без фильтра. Напились оба в хлам. Но виду не подают. Идут, шатаются, но поддерживают друг друга и потому не падают.

Вот она — коллективная выручка.

Яна, заметив мои очередные попытки подняться, тоже улыбнулась:

— Пьётся как сок. Можно сразу не заметить. А вот ноги потом отказывают, — заявила она.

— Почему? Это… что… яд?

— Какой тебе яд? Натурпродукт! — рассмеялась девушка. — Батя туда просто мёда добавляет. Потом не может остановиться. Экспериментирует, чтобы от брожения все ближайшие заборы не покрасили.

— Перегоняет, значит?

— Да, партия не против самогоноварения в личных нуждах. А после сцеживания и повторного