Читать книгу - "Механизатор широкого профиля - Арсений Громов"

Обязательные поставки. Задолженность по зерну за минувший год — двести четырнадцать центнеров. Задолженность по мясу — сорок один центнер живого веса, и вот тут я впервые за то утро сказал вслух нехорошее слово, потому что сорок один центнер живого веса — это примерно двадцать голов, а у нас в январе пало восемнадцать и надо было чем-то кормить оставшихся.

— Клавдия Никитична. А как это вообще платится?

— Никак, — сказала она. — Четвёртый год никак. Переносится на следующий год и там прибавляется к новому плану, и так с сорок девятого; арифметика тут простая, и кончается она тем, чем кончилась в январе.

**Нижняя полка.**

Начисленное и невыданное по трудодням за два минувших года: семьсот восемьдесят центнеров зерна.

Это, чтобы было понятно, не то, что украли, и не то, что ушло мимо книги, — это то, что людям честно начислили, записали, подтвердили подписью и не выдали, потому что выдавать было нечего.

Семьсот восемьдесят центнеров — это семьдесят восемь тонн, а если перевести их в ту единицу, в которой я к тому времени научился считать всё на свете, то есть в годовую норму хлеба на едока, в двести сорок килограммов, — то это годовой хлеб трёхсот с лишним человек.

В хозяйстве, которое я принял накануне, проживало четыреста одиннадцать душ.

**И отдельно, в жестяной коробке из-под чая, — семенное.**

Справка о засыпке семян на яровой клин пятьдесят четвёртого года. Потребно шестьсот сорок центнеров. Засыпано четыреста два.

— А остальные двести тридцать восемь?

— А остальных нет, — сказала Клавдия Никитична. — Их взять неоткуда до посевной ссуды, а посевную ссуду дают под план, а план мы четвёртый год не выполняем.

— А эти четыреста два — они какие?

Она посмотрела на меня с одобрением — впервые за утро.

— Правильный вопрос. Не знаю. Их на всхожесть не проверяли ни разу с сорок девятого. И засыпаны они из того же вороха, что и фураж, то есть с куколем. Я вам это в акте писала. Третьим пунктом.

Была там, наконец, ещё одна графа, и 'в этой графе не значилось ровным счётом ничего.

Страховой фонд кормов. Графа есть. Документа нет. Пятый год.

Я закрыл створку и посидел минуты три, а потом взял листок и сложил всё, что складывалось, переведя в зерно: в этой местности любая беда рано или поздно переводится в зерно.

Вышло тысяча двести тридцать два центнера: двести четырнадцать государству по поставкам, семьсот восемьдесят людям по трудодням и двести тридцать восемь недосыпанных в семенной фонд, без которых весной нечего будет сеять.

Годовая выдача колхоза «Путь Ильича» на трудодни — около пятисот центнеров.

То есть яма, в которую я накануне спустился по собственному желанию и при девяноста шести поднятых руках, была глубиной в две с половиной годовых раздачи, и лежала она вся, до последнего центнера, на четырёхстах одиннадцати душах, из которых сто восемьдесят с чем-то были дети.

Потом достал из полевой сумки тетрадь — ту самую, с промером дороги Кулиги — Осташино, семь заносных мест, три злых между четвёртой и девятой верстой, — и положил её в сейф на верхнюю полку.

Она пролежала там до пятьдесят шестого года.

Не потому, что я про неё забыл. Я про неё не забывал ни одного месяца. Просто в том, что лежало на трёх полках ниже, не нашлось ни единой строки, из которой можно было бы взять хоть рубль на дорогу местного значения; не нашлось и плана, куда её вписать, и учреждения, которое за неё спросит.

За дорогу не отчитываются. Мне это ещё Гречко объяснил в январе; тогда я не поверил, зато первого марта проверил по бумагам.

* * *

Второго я обошёл хозяйство.

Обходил я его не первый раз — я по нему полгода ходил, — но ходил я до того по-другому — как приезжий с нарядом: приехал, сделал, уехал. А второго марта я пошёл смотреть на всё это как на своё, и оказалось, что это совершенно другое занятие и что теперь вижу я совсем другое.

Раньше мне была видна работа. Теперь стали видны обязательства.

Скотный двор. Шестьдесят четыре коровы вместо восьмидесяти четырёх и сорок шесть голов молодняка вместо шестидесяти. Стропила голые. Крыть надо в марте, а крыть нечем: солома с делянок стоит невывезенной. Лапку возят с двадцать шестого февраля, и дело идёт хорошо — за четыре дня семнадцать саней.

Конюшня. Двадцать восемь голов, из них рабочих девятнадцать. Гнедой со сбитой холкой стоял третьим слева и посмотрел на меня, как мне показалось, с определённым выражением.

Семенной склад. Три закрома из пяти пустые. В двух полных — то самое зерно с куколем, и я взял горсть, растёр и понюхал, и запаха самосогревания не было, и это была первая хорошая новость за два дня.

Кузница. Не топлена с сорок девятого. Горн цел, мех порван, наковальня есть, и это, между прочим, целое состояние, потому что наковальню в те годы было не купить.

И, наконец, Гарь.

До неё четыре версты, и я пошёл туда пешком, потому что лошадей было жалко, а трактора у меня больше не было — ни одного, ни на минуту, ни под каким видом.

Вот это было самое странное ощущение всей той недели, и я его помню до сих пор. Полгода я распоряжался одиннадцатью машинами. Теперь я был человеком, который ходит пешком и просит.

Гарь лежала под снегом, и снега на ней было по колено, и стерня торчала из него бурыми пиками, и поле выглядело ровно так же неопрятно, как в сентябре.

Я прошёл его по диагонали, промерил в четырёх местах и записал: сорок три, сорок, сорок четыре, тридцать девять.

За оврагом, на соседнем, было двадцать один.

Простоял я там долго и, честно говоря, совершенно без пользы для дела, потому что мерить в четвёртый раз одно и то же — занятие для человека, которому надо себя чем-то утешить.

Утешения мне хватало ровно на восемнадцать гектаров из семисот.

* * *

Третьего марта, в шесть вечера, собралось правление.

Март в тех местах начинается с капели на солнечной стороне и мороза в тени, и в правлении к вечеру стоял тот кислый дух подсыхающих валенок, который зимой в конторе не выветривается вовсе.

Собрались в правлении, за тем же столом, семь человек: я, Клавдия Никитична, Дарья Гущина, Никанор Пестов, Фёдор Кузьмин, Настасья Мокеева