Читать книгу - "Возрождение Легенды - Антон Боярин"

никуда не торопился, и это тоже было впервые. Потом за стеной началось движение.

Оно началось не так, как все двадцать дней до этого. Сначала встали все четверо — я узнал их по шагам, как узнают домашних. Потом двинули что-то тяжёлое по полу. Потом пошли по комнате в разном темпе, из угла в угол, и это был не быт.

Так ходят, когда укладываются.

Я тронул её за плечо, и она открыла глаза сразу, без перехода.

— Слушай, — сказал я.

Она села, откинула волосы и с полминуты слушала стену без наушника. Потом встала и пошла к телефону, на ходу застёгивая рубашку.

— Они снимаются, — сказала она в трубку. — Сегодня. Не через час, а сегодня, готовность немедленная. Да. Нет. Через потолок.

Она положила трубку и обернулась ко мне. Лица уже не было — было служебное.

— Пятый этаж над ними пустует третий месяц, — сказала Наташа. — Перекрытие деревянное, лаги в сорока сантиметрах. Группа входит сверху, мы с тобой — от двери, на отсечение. Одевайся.

Я встал и стал одеваться.

— И вот ещё что, — сказала она уже от порога, не оборачиваясь. — Про эту ночь мы поговорим потом. Не сегодня.

— Хорошо.

— И не завтра.

— Хорошо, — повторил я.

Она кивнула и вышла на лестницу. Я взял нож, посмотрел на упавший вчера стул, поднял его и поставил к столу, и пошёл следом.

Глава 20

Собирались они быстро.

Я сидел у стены с наушником. За стеной затягивали мешки, двигали к двери что-то плоское, в третий раз обходили комнату и проверяли, не забыто ли. Записывать было нечего. Они уходили.

Наташа положила трубку.

— Двадцать минут, — сказала она.

— До чего?

— До группы. Их нет ни в этом районе, ни в соседнем. Девять человек и снаряжение — быстрее не собирают.

За стеной звякнула пряжка.

— Обуваются, — сказал я.

— Обуваются, — согласилась она.

Двадцать минут — это если у нас есть двадцать минут. Никто нам их не обещал. Прихожая, лестница, двор, улица — и четыре года работы уходят в город, а второго такого адреса не будет.

Она отошла от окна.

— Планировку. Коротко.

— Кашель у окна. Тяжёлый один во второй комнате, дверь открывается внутрь. Тот, кто читает вслух, у стола. Молчун на полу у стены, ниже уровня стола и не на линии двери.

— На полу?

— За три недели ни разу не лёг иначе.

Она закатала рукава мужской рубашки, сначала правый, потом левый, и делала это очень аккуратно.

— Живыми нужны все четверо, — сказала она. — Понимаешь, чего мне это будет стоить?

— Ты не станешь работать в силу.

— Я не стану работать даже вполсилы. В доме пять этажей и сорок квартир, а под нами соседка, которая нас ненавидит. Если я возьму столько, сколько беру на границе, дом сложится вместе с ней и вместе с китайцами. — Она взялась за ручку двери. — Поэтому руками.

— Руками, — повторил я.

— И запомни: у каждого на шее ампула на нитке. Пошла рука к лицу — ломай руку, думать некогда. Первую комнату беру я, ты за мной.

— А «пара ушей»?

— Кончилась.

Их дверь была через площадку, в четырёх шагах от нашей.

Наташа не примерялась и не считала. Она ударила у замка один раз, дверь ушла внутрь вместе с куском косяка, и мы вошли в квартиру, которую я три недели знал на слух и ни разу не видел.

Она оказалась меньше, чем я себе представлял. Шкаф стоял не там, где я думал, стол был круглый, а не квадратный, и на нём лежала раскрытая газета — вечерняя, которую он читал вслух.

Всё это я взял одним куском и без порядка, потому что порядок в первый миг не нужен. Нужны руки.

Трое были здесь: у окна, у стола и на полу у дальней стены. Четвёртый за закрытой дверью во вторую комнату, и накрыть её вдвоём с этой мы не могли.

Наташа шла через комнату к окну быстрее, чем я успевал за ней взглядом.

Кашель успел. Он был у окна, между ним и ней лежала вся комната, и он поднял руку — не для удара, ко рту, — и я понял, что сейчас произойдёт, за то мгновение, за которое ничего сделать нельзя.

Он сжал зубы.

Умер он быстро. Его выгнуло, он ударился затылком о подоконник, и я отвернулся.

Тяжёлый успел тоже. Он был во второй комнате, дверь открывалась внутрь, и Наташа вынесла её плечом. Ему хватило времени на то же движение — рука ко рту, — и он его сделал, глядя ей в лицо, без всякой спешки.

Девятеро вошли бы разом во все четыре угла. Нас было двое.

Тот, кто читает вслух, сидел у стола и завязывал шнурок на ботинке. Он поднял голову на грохот, и рука у него пошла к вороту рубахи, где на нитке висело что-то маленькое. Он не торопился. Он вообще всё делал не торопясь, три недели подряд.

Я ударил его ладонью в висок, вложив в удар столько, чтобы он выключился наверняка и остался жив, — и это оказалось самой точной работой, какую я делал за две недели. Он завалился набок, не донеся руки до ворота.

Я перевернул его на живот и сорвал нитку вместе с ампулой.

А потом Молчун встал с пола у дальней стены.

Он был одет и обут.

Вот что означало «ложится не на кровать»: три недели у самой стены, ниже линии двери, в брюках, в рубахе и в мягких туфлях на плоской подошве, — и мешок у ноги, собранный раньше всех и, похоже, давно. Встал он одним движением, не опираясь на руки.

Ли Вэнг ударил.

Разглядеть удар не вышло. Нога легла плотно, всей ступнёй, потом короткая заминка, потом рука пошла от бедра вперёд — низко, без замаха. Падал я уже без всякой мысли, просто вниз.

Стену надо мной посекло. Обои разошлись, штукатурка сошла мелким крошевом, по кирпичу легли частые тонкие борозды — сверху донизу, за одно движение руки.

Газета на столе распалась на узкие ровные полосы.

Наташа всё ещё стояла над Тяжёлым и разжимала ему зубы, хотя разжимать было уже незачем. На Молчуна она обернулась с опозданием и вышла из второй комнаты, вытирая пальцы о брюки.

За спиной у Ли Вэнга была наружная стена, за стеной — двор, бельё и Кузьмич с метлой. Наташа ударила в пол. Доски под Ли Вэнгом схватились коркой льда, ступня поехала, и его повело в сторону.

И он достал её