Читать книгу - "Проситель - Юрий Козлов"

Мехмеду представлялось, что вариантов решения может быть несколько.

«Дожать» оставшиеся с советских времен товарно-сырьевые запасы и, задействовав схему тотального (перманентного, как революция в понимании Троцкого) конфликта — с местной, с центральной властью, с трудовыми (точнее, тем, что от них осталось) коллективами, с несуществующими профсоюзами, с криминальными структурами (это был очень перспективный путь) и т. д., - со скандалом (через международные арбитражные суды) уйти, обвинив во всех грехах коррумпированное чиновничество (несовершенство законодательства, склонность местных режимов к тоталитаризму, исламскому или славянскому экстремизму, бандитскому беспределу и т. д.). Сделать это было еще не поздно, но уже с потерями, потому что «точка возврата» для этого варианта была пройдена. Уйти, как ни крути, означало кое-что оставить. Все с собой не заберешь. Мехмед сомневался, что кто-то захочет что-то оставлять.

«Погасить» бывшую советскую, некогда крупнейшую в мире, металлургию вообще. Для этого следовало организовать ее масштабную «реконструкцию» сбросить оставшееся оборудование в металлолом, а новое не завезти под благовидным предлогом банкротства, высоких таможенных пошлин и т. д. Так как большинство фирм, работающих в бывшем СССР, были специально зарегистрированы (перерегистрированы) на Кипре или Каймановых островах, осуществить это было довольно просто. Но это было не столько экономическое, сколько политическое решение. Его можно было сравнить с опрокидыванием накрытого к банкету, ломящегося от деликатесов, стола, когда во что бы то ни стало надо уйти со скандалом. Мехмед сомневался, что в ближайшее время поступит подобная команда.

Наиболее вероятным ему виделось решение, суть которого сводилась к следующему: всеми силами расширять базу сырья — брать тендеры на разработку месторождений, — одновременно «опуская» местную металлургию на первичные (самые грязные, трудоемкие и дешевые) переделы продукции. Высокие (чистые) технологии, все еще присутствующие в бывшей советской металлургии, следовало постепенно экспортировать в более подходящие страны, из этих же стран, соответственно, импортировать под предлогом расширения производства грязные, первичные переделы. Технологические циклы должны быть строго разделены государственными границами. В идеале Россия и страны СНГ должны были покупать по мировым ценам (желательно, конечно, выше, как в случае с ножками Буша) металл (и все, что изготавливается из него), произведенный на их (за исключением последних переделов) территории из их же сырья.

Это была нормальная, в сущности, единственно возможная (иначе зачем было огород городить?) экономическая схема для побежденной страны, но не всем в России она нравилась.

Особенно не нравилась она бандитам, пристрастившимся (до прихода консорциума) самостоятельно продавать металл. Отныне все пути им были перекрыты. Бандиты пугали войной.

Один из офисов Халилыча находился в Новокузнецке. Побывав там, Мехмед изумился числу охранников со скорострельными карабинами и помповыми ружьями. Последний (наиболее зверского вида) еще и с расчехленным пистолетом-автоматом на поясе стоял в приемной у двери кабинета. «Думаешь, защитит?» поинтересовался Мехмед у Халилыча. Тот отодвинул портьеру. За портьерой скрывался готовый к бою гранатомет. «Лишь бы сам не пристрелил, — весело рассмеялся Халилыч, — дал хоть, — кивнул на гранатомет, — пошуметь напоследок».

Продажная местная власть, таким образом, крутилась между двумя опасно сходящимися жерновами: отечественными бандитами и международным капиталом. Мехмед понимал, что единственный способ отменить (упредить) предстоящую разборку — разделить Россию сразу на много государств со всеми атрибутами независимости, включая спецслужбы. Мобильные, отменно оснащенные, укомплектованные иностранными специалистами, они должны были очистить страну (множество стран) от бандитов.

Но это было дело будущего.

Сначала предстояло вырвать у России ядерное «жало».

Мехмед вдруг ни к селу ни к городу вспомнил, что сталинский писатель Фадеев покончил с собой, не дописав романа «Черная металлургия», где он разоблачал вредителей. Мехмед подумал, что Фадеев несколько опередил события. Сегодня он бы мог смело приступить ко второй книге — «Цветная металлургия». Мехмед не обучался в университетах и сам удивлялся: откуда он знает про Фадеева и его недописанные романы? Но ведь и великий пролетарский писатель Горький не обучался в университетах, подумал Мехмед, не говоря о Шекспире или Бальзаке. И уж совсем непонятно было, где мог учиться великий Гомер.

Вот только письменная грамота не давалась Мехмеду. Меньше всего ошибок он допускал, как ни странно, в английском. По-русски, по-турецки, не говоря о грузинском и армянском языках, он, увы, писал с ошибками. Впрочем, секретарши у него сплошь были с высшим образованием, а одна так даже кандидат филологических наук, в совершенстве владевшая фарси и дари. Они перепечатывали его письма уже без ошибок.

Мехмед склонялся к мысли, что языки, а следовательно. и языкознание — это тропинка к Богу. Никто, кроме Бога, не может помочь людям победить звериную немоту, обучить их словам. Поэтому Мехмед очень понимал Сталина, вдруг взявшегося на склоне лет за языкознание. Он хотел обучить людей новому, так сказать, конгениальному своей личности языку. Ведь все остальное было покорно его воле.

На темной зеркальной фреске лицо Халилыча было печально. как если бы все еще существовал СССР, Халилыч по-прежнему был директором птицефабрики и в данный момент сидел в ожидании строгача на бюро райкома. И одновременно лицо его светилось сознанием собственной правоты (выговор давали за хоть и мгновенно окупившиеся, определенно разумные, но непредусмотренные и к тому же потребовавшие дополнительных финансовых затрат изменения в технологической линии комплекса). Поэтому еще и горестно-просветленным было лицо Халилыча, каким только оно и может быть у человека, знающего и, что, пожалуй, многократно важнее, понимающего законы жизни, то есть принимающего правила игры.

Это называлось мудростью.

Мехмед преклонялся перед мудростью, потому что сам владел лишь половиной священного дара: знал законы жизни, но не понимал их. Когда признавал, а когда не признавал правил игры.

Халилыч любил повторять, что будущее открывается только перед людьми, которые никогда на него не покусятся, не попытаются что-либо в нем изменить в свою пользу.

Мехмеду было не отделаться от ощущения, что Халилычу будущее открыто — он не только знает, какое будет принято стратегическое решение, но и к каким последствиям оно приведет.

У Мехмеда были основания надеяться, что Халилыч поделится с ним своими мыслями и тем самым поможет ему избежать ошибок. Иногда же он смотрел в спокойное, абсолютно ничего не выражающее (как песчаный бархан) лицо Халилыча, и ему казалось, что его надежды лишены всяких оснований. Что тогда в Лондоне, в отеле «Кристофер», Халилыч просто-напросто тонко (в мягком, деликатном, китайском каком-то стиле, когда не понимаешь, где правда, а где обман) над ним подшутил.

Но в этом случае Халилыч был вторым Гарри Гудини, то есть человеком, который мог, будучи связанным железными цепями, выбраться из сброшенного с Бруклинского моста в Гудзон запертого сундука.