Читать книгу - "Двадцать два несчастья – 8 - Данияр Саматович Сугралинов"

— Долгожители, насколько удалось выяснить, демонстрируют значительно меньшую частоту вредоносных мутаций, — ответил я, стараясь говорить емко, потому что время поджимало. — Анализ на уровне генов уже выявил тридцать пять генов с пониженной частотой таких мутаций, четырнадцать подтверждены независимыми данными. Гены, связанные с метаболизмом гиалуроновой кислоты, митохондриальной трансляцией, посттрансляционной модификацией белков. Я намерен это углубить и довести до метаанализа.

— Чего? — возмущенно покачал головой Петров-Чхве. — Вы понимаете, Сергей, что это слишком фантастично? Метаанализы ваши — это все, простите, ерундистика. Мы, ученые, привыкли к традиционным методам, работаем по старинке, и ни один из этих методов себя еще не скомпрометировал. А вы предлагаете, по сути, профанацию.

Метаанализы — ерундистика? Я понял, что он меня прощупывает. Слишком уж весело поблескивали глазки-щелочки для человека, который якобы возмущен.

— Послушайте, — перебил я, невольно втягиваясь в спор, — я с вами абсолютно не согласен. Баобаб живет две тысячи лет, секвойядендрон — три тысячи, какой-нибудь дуб или олива может дотянуть и до двух. Это, конечно, растения, но ведь и среди животных разброс колоссальный. Черепаха спокойно живет полтора века. Мой попугай Пивасик, если его не перекармливать, может протянуть до ста лет. Как и слоны. Еще Мечников высчитал, что средняя продолжительность жизни человека должна составлять около ста пятидесяти лет, а академик Лазарев рассчитал на все сто восемьдесят. Вопрос не в том, возможно ли это в принципе, а в том, что именно мешает организму использовать свой ресурс до конца.

— М-да. — Петров-Чхве прищурился, посмотрел в потолок и вдруг процитировал наизусть: — Мафусаил жил девятьсот шестьдесят девять лет, Иаред — девятьсот шестьдесят два года, Ной — девятьсот пятьдесят, Адам — девятьсот тридцать, Сиф — девятьсот двенадцать, Каинан — девятьсот десять, Енос — девятьсот пять, Малелеил — восемьсот девяносто пять, Ламех — семьсот семьдесят семь, Енох — триста шестьдесят пять…

У меня от удивления, мягко говоря, отвисла челюсть.

— Да ладно! — вытаращился я.

Петров-Чхве дробненько засмеялся:

— Что, не ожидали от старичка такой памяти? Ладно, открою секрет: я утром лекцию по геронтологии студентам читал, не успел забыть.

Я рассмеялся, и что-то в этот момент между нами сдвинулось, потому что Петров-Чхве перестал играть в строгого экзаменатора, подвинул стул ближе и заговорил совсем другим тоном:

— Ладно, молодой человек. Баобабы и черепахи — это вы мне для первого курса рассказали, спасибо, зачет. А теперь давайте серьезно. Вот вы пишете в программе «сохранение функциональной активности» как основной конечный показатель. Не снижение заболеваемости, не смертность, а именно функцию. Почему?

Вопрос был точный, и я помолчал секунду, прикидывая, насколько можно раскрыться. Как-никак, в прошлой жизни мы с ним были непримиримыми оппонентами, и крови он мне попил изрядно. Но глаза у него горели тем самым живым огнем, который я за долгие годы научился отличать от показного интереса.

— Вся наша система здравоохранения по большому счету заточена под одну задачу: не дать человеку заболеть, а если заболел — вылечить, — начал я осторожно. — Но между «здоров» и «болен» есть огромная серая зона, где человек формально ничем не болеет, а делать то, что делал пять лет назад, уже не может. Ни выносливости прежней, ни скорости мышления, ни силы. Формально здоров, а фактически уже далеко не на пике.

— Ну, так это старение. — Петров-Чхве откинулся на стуле. — Что тут нового?

— Новое то, что это можно измерить. Не на глаз, не по самочувствию, а в конкретных цифрах, причем по каждой системе отдельно. Возьмите, к примеру, максимальное потребление кислорода. Пик приходится примерно на двадцать — двадцать пять лет, потом идет медленное снижение, после сорока оно ускоряется. Человек бегает, ездит на велосипеде, считает себя здоровым, но его аэробный потолок каждый год ниже на процент–полтора. Он этого, разумеется, не замечает, потому что на работу и обратно хватает. А потом — лестница на пятый этаж без лифта, он задыхается и удивляется.

— Максимальное потребление кислорода как предиктор смертности — об этом еще в девяностые писали, — заметил Петров-Чхве, но без прежней насмешливости, скорее проверяя, знаю ли я историю вопроса.

— Писали, безусловно. Но никто так и не предложил простую вещь: давайте считать не от условной границы «здоров — болен», а от максимума конкретного человека. Вот его сердце было на пике в двадцать три года. Сейчас ему сорок восемь, и он потерял пятнадцать процентов от того максимума. Формально все в пределах нормы, ни один терапевт ничего не запишет. Но если знать, что потеряно именно пятнадцать, а не десять, появляется правильный вопрос: почему темп снижения быстрее ожидаемого? Может, это уже не просто возраст, а скрытый процесс.

— То есть вы, по существу, хотите мерить не расстояние до болезни, а расстояние до собственного пика? — сняв очки, спросил Петров-Чхве. Он протер их полой халата и водрузил обратно на нос.

— Именно так. И не по организму в целом, а по системам, потому что старение несинхронно. У одного и того же человека почки могут быть «на возраст», сердце на пять лет старше, а словарный запас и накопленный опыт — еще расти. Скорость обработки новой информации, рабочая память, когнитивная гибкость снижаются рано, уже после тридцати. Зато все, что связано с опытом и кристаллизованным знанием, держится до пятидесяти пяти и дольше. Получается, что один и тот же мозг одновременно молодеет в одном и стареет в другом.

Я говорил и ловил себя на странном ощущении: будто снова сижу на кафедре, только по другую сторону стола.

— Знаете, молодой человек, сейчас модная штука — эпигенетические часы, — он побарабанил пальцами по заваленному бумагами столу. — Протеомные, метаболомные, на любой вкус. По анализу крови вам скажут: ваш биологический возраст на четыре года больше паспортного. Или, наоборот, на три года меньше. Красивая, безусловно, штука, но вот в чем загвоздка: они мерят отклонение от среднего. А среднее — это среднее по больнице, простите за каламбур. Один человек в шестьдесят бегает марафоны, другой в сорок пять задыхается на втором этаже. Средний биологический возраст, по совести говоря, ничего не скажет о том, насколько конкретный организм далек от своего собственного потолка.

Он точно ухватил суть, и я даже обрадовался, потому что ожидал, что придется объяснять дольше.

— Вот именно, — кивнул я. — Поэтому следующий шаг не часы, которые считают возраст, а модели, которые оценивают,