Читать книгу - "Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов"

лежали плащи из воскового полотна, тоже серые, которые не мокли и не продувались и которые потом будут служить им ещё и подстилкой в снегу. У каждого сабля. У каждого арбалет в чехле у седла, и колчан с болтами. У сотников, десятников и ветеранов, у сотни с лишком человек, за поясами торчали рукояти пистолей. Те первые сто, что я раздал неделю назад. И у каждого на груди, на кирасе, была выбита моя буква.

За строем ровными рядами стояли сани. Кухни, которые шли в головах, дымили. Кузницы с поднятыми мехами. Сани с шатрами. Сани с бочками пороха под двойной охраной. Гуляй-города, разобранные, увязанные, по росписи. Лекарские сани, где Фёдор уже о чём-то ругался с Инной, и я слышал их голоса с холма. Да, её тоже взяли с собой, а их дочь Света осталась жить у меня в доме, где меня подменял Григорий.

Богдан выехал вперёд и назвал число.

Иван долго молчал. Смотрел вдоль строя, и я видел, как он переводит взгляд с моих воинов на тех, кого мы только что объехали. Потом обратно.

— Это всё из Александрийска? — наконец спросил он.

— Все, князь, — сказал я.

— Сколько это стоит?

Я назвал цифру, на что он ничего не сказал, только сглотнул. Наверняка он вскоре вспомнит слова бояр о моих несметных богатствах, на которые многие хотят наложить лапу.

— Дмитрий Григорьевич, — произнёс с уважением Иван, — благодарю.

И тронул коня.

Объезд закончился к полудню. Мы вернулись на холм и, пока Ощера с дьяками дописывали роспись наказаний, а воеводы разъезжались к полкам сводить людей к середине поля, я спешился и размял ноги. Ива подъехала ближе.

— Мамона жалко, — сказала она.

— Кого?

— Людей его. Они же не виноваты, что он такой.

— Не виноваты, — согласился я. — Поэтому в Казани я его людей переведу в другой полк, а Мамон пусть идёт в обозе один со своими аргамаками. Но это в Казани. Сейчас нельзя.

— Почему?

— Потому что сейчас все смотрят. И видят, что Великий князь наказал боярина. А в Казани Великого князя не будет, и то, что я отменил его указ, он узнает, когда мы будем слишком далеко.

— Но когда мы вернёмся, он же вспомнит и…

— И пусть. — перебил я сестру. — Иван не станет из-за этого долго гневаться. Тем более, я воевода над войском и если понадобится смогу придумать что сказать, и объяснить отмену его приказа.

Ива посопела, но спорить не стала.

Войско сводили к середине поля больше часа.

Тридцать тысяч человек на одном месте — это было захватывающее зрелище.

Потом по рядам пошли сотники, и шум начал стихать. И вскоре стало совсем тихо.

Иван выехал на край холма.

Я остался позади, шагов на двадцать, рядом с Шуйским и Холмским-младшим. Так было договорено, что ему говорить одному.

Речь у него была заготовлена. И набрав воздуха, он крикнул.

— ВОИНЫ РУССКИЕ! — голос у него ещё ломался. Сорвался на втором слове, и по первым рядам прошёл шорох… не смех, нет, просто люди переглянулись. Я заметил, как у Ивана напряглась спина. И как он пересилил это, набрал ещё воздуха и заговорил снова, уже ровнее.

— Двести тридцать лет назад на эту землю пришёл Батый!

В этот миг наступила тишина.

— Он сжёг Рязань. Он сжёг Владимир. Он сжёг Москву, и на том месте, где я сейчас стою, был пепел. Он угнал в полон столько людей, что в Сарае русских рабов было больше, чем татар. И с того дня каждый князь на Руси ездил в Орду за ярлыком. И стоял на коленях. Мой прадед ездил. Мой дед ездил. Великий князь Дмитрий Донской, что разбил Мамая на Куликовом поле, после победы всё равно платил дань!

Он сделал паузу, и я услышал, как кто-то в первых рядах глубоко выдохнул.

— Двести тридцать лет каждую весну матери в порубежных деревнях смотрели на полдень* («полдень» или «полуденная сторона» — потому что в полдень солнце стоит как раз на юге). Потому что оттуда приходили враги Руси. Двести тридцать лет слово «полон» узнавал каждый ребёнок раньше, чем слово «хлеб». Мой отец… — голос у него дрогнул, и он снова пересилил, — мой отец, Великий князь Иван Васильевич, первым сказал «нет». Он не поехал за ярлыком. Он сказал, что Москва не платит и за это его убили.

Он не сказал — кто. И правильно не сказал. Потому как мы уже использовали смерть Ивана Васильевича в войне с Великим Новгородом. Но все поняли и додумали так, как было нужно.

— Пять лет назад хан Ахмат пришёл на Суру с восемьюдесятью тысячами. Он пришёл напомнить нам, кто здесь хозяин. И там, на льду Суры, девять тысяч русских легли в снег, чтобы он этого не сделал. Девять тысяч! Многие из вас там были. Многие из вас там потеряли брата, отца, сына. Все имена Русь будет помнить в веках, ведь все они выбиты на камне, и камень этот стоит, и будет стоять, пока стоит Русь.

Шуйский рядом со мной шевельнулся. Он был на Суре и помнил то сражение.

— Ахмат лёг на Суре, — продолжил Иван. — Но Орда не сгинула. Сыновья его сидят в Сарае и в Укеке. Они грызутся между собой, как псы над костью. Пора воздать им по заслугам за наших предков и восстановить поруганную честь наших дедов… нашей земли… — он сделал паузу, чтобы следующее слово услышали лучше. — УБЛЮДКИ хана пошли на Литву, а не на нас, потому что боятся. Пока боятся. А что будет, когда перестанут? Когда вырастет новый Ахмат? Когда он соберёт степь и снова пойдёт на Русь?

Он выпрямился в седле и, пришпорив коня, прогарцевал поближе к войску.

— Я не хочу, чтобы мой сын ездил в Сарай. Я не хочу, чтобы ваши дети смотрели на полдень каждую весну. Я хочу, чтобы само слово «ярлык» забыли. Чтобы через сто лет никто на Руси не знал, что оно означает, и приходилось объяснять, как объясняют старую сказку. ПОЭТОМУ МЫ ИДЁМ В САРАЙ!

Первые ряды качнулись. Я видел их лица, видел, что слова западают в сердце.

— Добыча будет, — воскликнул он. — Богатая, и я каждому из вас в этом слово даю. И за кого мстить, у каждого из вас