Читать книгу - "Шестнадцать - Андрей Готлибович Шопперт"

— Литвин, а литвин, ты же обещал хорошую щётку купить для жеребчика. Ты сходи на рынок, а то Сашку пошли или давай денег я дохрамаю.

— Хорошо. Завтра схожу.

— Литвин, чего завтра и сегодня нормально, ты сходи на рынок-то, разве же это щётка, только царапает Воронка. Не, давай я дохромаю, или вон Сашку пошли. А то чистить надо, а она только царапает. Так сходи.

Отвязаться или прикрикнуть на мозгоклюя не получалось. Он не понимал. Набычивался засучивал рукава рубахи огромной и нудеть начинал с рычащими нотками в голосе. При его размерах приходилось вставать и браться за «поручение» этого богатыря. Не хотелось проверять, а какая будет третья фаза нудения, после рычания. А то будет вразумление. Тут одного подзатыльника хватит, чтобы до того рынка кубарем докатиться.

Глава 3

Событие седьмое

— Ты это, Литвин, зря муку-то белую везёшь. Ржаную бы лучше. Али просто рожь. Ещё лучше рожь-то немолотая. Мука она не лежит. Она влагу натянет и всё, на выброс. Беда только, а не подмога. А ржицу-то, ржицу и в углу можно пару мешков держать, и в подклети, если есть подклеть-то. Опять же хватит на дольше. До весны нет, не хватит, а так-то подольше хватит.

— Чего там хранить, по одному мешку на семью? Это так, для знакомства. Вот приедем, узнаем, что кому надобно. А рожь… А в зерне ржи есть такие чёрные крупные зёрна… забыл, как называются. Но зато помню, что яд в них в этих чёрных зёрнах. Яд этот спорынья называется. Болеют люди от него и умирают, с ума сходят. Дети мёртвыми рождаются. Нельзя есть рожь, не перебрав от этих зёрен. Это гриб такой, ну как мухомор. Только такой маленький… пылинка чёрная.

— Яд…

— Вспомнил. Читал же. Псевдосклероций. Во! Чувствуешь. Даже слово ядовитое. Склероций. Фу! — Касьян, сидевший на передке телеги рядом с Демидом, даже рожу скривил и сплюнул. На хвост Орлику попал и тот дёрнул им, брызги слюны назад в плювателя посылая. А нефиг.

— Точно ли, Литвин? Чего раньше-то молчал⁈ Всем надобно сказать. Так ежели перебрать рожь-то. Ржицу ежели перебрать, скронций этот выбрать, то можно есть? Ржаной-то свежий хлебушек ой, как вкусён, — глаза этого максималиста загорелись, — Пахнет как! И сытно.

Всё хана барвихинцам, он из них всю душу вытрясет и заставит все чёрные зёрна из всех мешков ржи добыть и… Умный.

— Яд, говоришь, Литвин?

— Псевдосклероций. Сильный яд. Не сразу убивает, но гарантировано. Если понемногу есть, то просто болеть будешь и проживёшь недолго, а если…

— Хватит, не кричи на всю Москву, лекарь. Представляешь, что начнётся? Бунт будет. Только бунта сейчас и не хватает. То-то я смотрю, ты чёрный хлеб не ешь. И Сашка твоя не ест. И сейчас белой муки купил. А мне раньше чего не говорил? Я пусть дохну⁈ Я ведь люблю хлебушек аржаной. Нда. Кто же в Кремле перебирать будет? Никто не будет. Блажь думал. Боярские замашки думал. А тут вон чё. А меня лечил коли, то скрендоции эти лечил? — Демид не остановил Орлика, трусили, пробираясь сквозь запруженные улочки Москвы к выезду на дорогу, ведущую на закат.

Солнышко выглянуло и словно по команде все десятки тысяч москвичей выбрались на улицы, полностью их перекрыв повозками и телегами. Потому, двигались со скоростью две версты в час, и теперь уже точно назад сегодня вернуться не успеют. Придётся ночевать в Барвихе. Коська посетовал на это.

— Дом у Боброков был, говоришь? Так там и заночуем. Ничего, сам говорил лечить может надо кого. Да и негоже только приехать к люду и бежать сразу. Наболело чай у люда. Погутарить треба. И про скрендоций твой я людям поведаю и прослежу, чтобы перебрали.

— Склероций.

— Ох гадко звучит!!! Ох, гадко! Прости, Господи, прямо адом тянет от слова этого. Ты его, Литвин, коверкай, а то притянешь нечисть из преисподней. Скрендоцием называй. Не тугоухий я, и в первый раз услышал. Но Бога-то, Бога, чего гневить. Коверкай.

Выбрались под брюзжание Демида на дорогу только через пару часов. При этом чуть плетей не заработали, решил ратник бывший, правящий Орликом, немного срезать и проулком пробраться. Благо Москву вдоль и поперёк знал. Свернули в узость эту, а навстречу два десятка ратников на конях. А они с телегой своей огромной, Коськиной, перегородили полностью проулок, не разъедешься. Десятник уже плетью замахнулся на дурней, но тут Демид встал на телеге во весь рост и гаркнул:

— Семён! Ты погоди тут плетью махать. А ну сдай назад! Мы не смогём ужо!

— Демид? Стоишь? А нога? Вона как?

— Сдай, потом в Кремль заедь, на конюшне княжьей меня найдёшь. Спешим мы. Это не кто-нибудь, а Литвин, лекарь княжий, так что сдай по-хорошему.

— Добро. Раз лекарь, чего не сдать. Повертай коней, вои. Пропустим княжьего лекаря. Демид, ты готовь угощение, с Володимиром заедем к тебе на днях. Поведаешь, как живёшь.

Всадники пропустили их перегруженную мукой телегу, и вскоре они выбрались на дорогу, идущую меж полей и перелесков.

Близость Москвы долгонько ощущалась. Непрерывный поток телег и всадников в оба направления. Брели и пешцы, но те старались на дорогу не соваться, тянулись пыльными серыми группками по обочине, а если позволяло место, то и ещё дальше по тропке вдоль дороги. Понять их было можно. Пыли было столько, что дышать, не чихая и не кашляя, было невозможно. Вроде пасмурная и даже сырая погода до этого стояла, всего-то второй день вёдро, а поди ты, всё высохло, и теперь колёсами и копытами поднимается в воздух тонкая глинистая пылюка.

Слава Богу, вскоре они свернули с тракта этого, который шёл на Можайск, а далее на Вязьму. Они через пару вёрст свернули на север с тракта и народу сразу в десятеро уменьшилось, а с народом и пылюка исчезла. Дальше же вообще хорошо, заехали в лес и, мешавший кроме пыли наслаждаться жизнью прохладный порывистый ветер застрял в ветвях вековых сосен и елей. Тишь, да гладь, да божья благодать.

— Может арбалет достать? — видя, что попутчиков не осталось, и они едут по мрачной лесной дороге, поинтересовался у бывшего ратника Коська. Он большой полоцкий арбалет с собой прихватил на всякий случай. Теперь это вообще вундервафля. Там взвод тетивы осуществляется вращением ручек, которые через