Читать книгу - "Круговорот и тени - Джин Родман Вулф"

что именно в этот миг он увидел её, сидевшую на кровати в камизе, а она оказалась прекрасней всех прочих девиц круговорота, Кипридой и Гиацинт, ибо ещё не ведала о собственной красоте и о власти своей улыбки.

Прочь из города бреду я —

Вслед не глянет, не махнёт…

Что ж я? Думаешь, тоскую?

Ну уж нет! Наоборот!

Им, красоткам, веры нету,

Горький опыт не соврёт.

Тёмные волосы, заплетённые в уложенные венцом косы, вмиг разбивающая сердце улыбка. Мандола играет не слишком-то хорошо, а нежный, негромкий голос не блещет богатством нот, и всё же… и всё же…

Вон фонтан и садик милый,

За окном девчонка шьёт,

Ну, дерзай! Собраться с силой,

Да на яблоньку! Вперёд!..

А красоткам веры нету,

Горький опыт не соврёт.

– Петь – нет, – пробормотал Орев, тоже отнюдь не певец. – Плакать – нет.

Стар уже я, в путь пора мне,

Расставание грядёт,

Не горюй: тебя прекрасней

Не видал круговорот!

А красоткам веры нету,

Горький опыт не соврёт.

– Бедный Шёлк!

Сев, он тихонько поднялся на ноги, сдвинул в огонь огарыши сухих веток, прислушался к дыханию Выжлеца, рассудил, что тот ещё не уснул, и снова улёгся на одеяло.

– Патера? Патера, ты уже встал?

(Это он – Бивень, зовущий Шёлка снизу, из-под окна спальни.)

– Да, но патера Щука, по-моему, ещё спит. Говори тише.

(А теперь он – Шёлк, ответивший из окна.)

– …Мать говорит, умирает. За тобой меня прислала.

Преклонив колени возле кровати, он начал молитву, а Шёлк, взмахнув чётками, начертал в воздухе символ сложения, опустился на колени рядом с молящимся мальчишкой, забормотал над серолицей старухой в постели слова Прощения Паса:

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, дочь моя, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рёкшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей…

– Придите ко мне доброй волей…

Придите ко мне доброй волей…

Умирающая, не отрывая головы от подушки, поворачивается к ним лицом.

– Крапива? Где Крапива? Крапива…

Крапива, поднявшись, берёт умирающую за руку.

– Здесь. Здесь, бабушка, здесь, с тобой.

– Я любила тебя, Крапива…

– Знаю, бабушка. Я тебя тоже люблю.

Как странно видеть всё это разом двумя парами глаз!

– Крапива… Хочу, чтоб ты знала: тебя любили. Помни об этом, не забывай. Помни, Крапива: если кто-то когда-то тебя любил… может, полюбит и ещё кто-нибудь.

Слова эти эхом, снова и снова, зазвучали в ушах: «Может, полюбит и ещё кто-нибудь…»

Тут он моргнул, проснулся… но, может, это лишь продолжение сна? Совладав с сомнениями, он, наконец, поднял голову, сел и немедля затрясся от холода.

Огонь в камине почти угас. Укутавшийся одеялом Выжлец дышал глубоко, мерно. Орев куда-то пропал.

– Ты что, патера, пешим ходом отсюда собирался идти? – заговорил Кровь. – Мой глиссер доставит тебя обратно. Расскажешь кому о нашем соглашеньице…

Через этот самый приёмный зал они, препровождаемые Мускусом к пневмоглиссеру с тривигантским шпионом по имени Улит за штурвалом, брели бок о бок, покачиваясь на ходу, причём он – да нет же, патера Шёлк! – изо всех сил старался держаться рядом с Кровью, чтоб Кровь не заметил азота Гиацинт, заткнутого за брючной пояс у поясницы и прикрытого рубашкой.

А вон оттуда, сверху (не сразу и разглядишь), он оглядывал этот зал и гостей Крови, людей средних лет в строгих вечерних костюмах, выпивавших, беседовавших, пока кровь из разодранного белоглавым плеча незримо текла, капала на ковры…

Оглядывал, прижимаясь спиной к белокаменному изваянию Фионы. Сощурившись, он постарался разглядеть статую в темноте и, наконец, разглядев, шагнул к ней, но тут статуя встрепенулась, сдвинулась с места. Перегнувшаяся через перила Фиона превратилась в Мукор, а после исчезла, рассеялась, точно туман.

Кивнув себе самому, он извлёк из кармана фонарь, подаренный Выжлецем, и запалил свечу от вынутой из огня головни.

Приглушённое восклицание Свина он услышал немедля, как только свернул в комнаты, некогда принадлежавшие Гиацинт, и негромко, невольно подражая Ореву, позвал:

– Шёлк? Шёлк? Шёлк, где ты?

– Смерти ищешь, а?

В голосе Свина не слышалось ни намёка на дружелюбие.

– Шёлк, я же знаю, ты здесь. В его голове. Мне очень нужно поговорить с тобой, Шёлк!

Длинный клинок выскользнул из окованных бронзой ножен. Направленный в спальню сквозь дверной проём, луч фонаря выхватил из мрака и ужасное, искажённое яростью лицо Свина, и острие меча, словно стальное жало громадной железной змеи, пробующее на вкус воздух.

– У меня есть свет. Знаю, тебе он не виден, но тем не менее. Без него…

Свин двинулся к двери, на звук голоса, нащупывая его смертоносным клинком.

– Без него мне не хватило бы мужества. Подумай, прежде всего, вот о чём: убьёшь меня – мой призрак останется здесь, с Гиацинт.

Свин в неуверенности переступил с ноги на ногу.

– И ты, когда б ни пришёл сюда, к ней, найдёшь здесь и меня.

– Браток…

– Да, Свин, ты мне по сердцу, но сейчас мне не хочется говорить с тобой. Я поднялся сюда, рискнув жизнью, ради разговора с твоим… седоком. Откликнись, патера, либо покончи со мною сейчас же. Я безоружен, а иного выбора у тебя нет.

– Что ж, в таком случае поговорим, – согласился Свин и вложил меч в ножны. – Ты обо всём догадался, заметив, как меня тянет сюда, не так ли? И фонарь у тебя, говоришь, есть?

– Да, – с невероятным (точно гора с плеч свалилась!) облегчением выдохнул он. – Вернее сказать, насчёт фонаря – да. Насчёт догадки – нет. Будь дело только в том, что Свину страсть как захотелось побыть в этих комнатах одному, я не поверил бы в собственную догадливость. Рассудил бы: дескать, божественный Шёлк, Шёлк Среброблещущий, как величают тебя авгуры, с Кипридой, и догадку отверг. Однако сейчас ты, ясное дело, не с нею. Покуда Свин слеп, тебе к ней не возвратиться.

– Совершенно верно. Хотя я постарался бы вернуть ему зрение в любом случае. Кстати, твои старания вернуть зрение нашей майтере весьма похвальны.

– Ты даже говоришь на прежний манер, патера, совсем как раньше, – заметил он и поднял фонарь, осветив унылую, пустую комнату целиком. – Странно только, до жути странно: губы, язык, глотка – Свина, а голос – твой. Очевидно, голос