Читать книгу - "Фактор ноль - Морис Дантек"

Я шел по пустыне в течение недель, месяцев, без сомнения, целых лет, а может быть, даже и веков. Рукопись продолжала писаться во мне, на мне, на моей коже, на моих костях, на моих органах. Я стал как процессом письма, так и поверхностью для него. Я был и машинкой, и письмом, и письмом в машинке, и машинкой письма. Оба полушария невидимого мозга уже собирались принять новое положение относительно друг друга. Я понимал, что это – знак, яркий, как луч света в темноте, знак, говоривший о неизбежном воссоединении, хотя бы в будущем.

Ночью все пустынно, а в пустыне, даже в самые обжигающие полуденные часы, стоит ночь.

Никаких ориентиров, кроме ночи/пустыни, никакого горизонта, кроме горизонта ночи/пустыни, никакого неба, кроме неба ночи/пустыни, никакого понятия времени, кроме времени ночи, никакого пространства, кроме пространства пустыни.

Я шел в потемках, понимая, что здесь, несомненно, разрешится загадка эксперимента: правду не находят, ее ищут, причем всегда сам поиск и создает правду, которая делает из него экспериментальную физику в мире и против мира. Несомненно, именно по этой причине ночь превратилась в настоящую иллюминацию.

Я – пишущая машинка, но я больше не пишу на окружающем меня мире. Я – в пишущей машинке, но не довольствуюсь прыжками из одной повествовательной орбиты в другую. Я вырвался из ловушки мира-иллюзии, из мира дуального, из мира разделенного, из мира, расколотого моим собственным отчуждением, из мира пляжа, из мира комнаты, из Белой ночи, из Черного дня. Я вырвался благодаря другой ловушке: я выбрался из этой открытой тюрьмы, осмелившись базировать свою свободу на оси клетки, делавшей меня пленником, и, следовательно, нырнув в самый центр спасительного огороженного участка. Письмо воплощается во мне, и отныне присутствие реально. Оно – везде, оно – реальность.

Я сам записываюсь на немыслимой поверхности полумрака.

Все мое тело, вся кожа, а также все внутренние поверхности, каждый мой орган покрыты текстом рукописи в виде татуировки из лунного света, поступающим из пишущей машинки, что царит в недрах моего мозга, поступающим из пишущей машинки, чьим мозгом я являюсь.

Поэтому, несомненно, я понимаю, что приближаюсь к другому, то есть беспрестанно углубляю онтологическую пропасть между двумя сторонами моего «я». Чем значительнее становится расстояние между ними, тем больше шансов, что процесс синтеза закончится успехом.

Мир исчез не для того, чтобы уступить место этой пустыне/ночи, он открылся, чтобы выпустить ее из себя. Он был ее матрицей, вернее, эпидермисом, наружным скелетом, маской; мир пожертвовал собой, чтобы явить себя таким, каков он есть, во всей своей невоспламеняемой чистоте, в совершенно безличной форме.

Эта ночь – настоящая ночь, та, что прячется в недрах самого сияющего дня. Это не инверсия, которую разделенный мир представлял мне под видом Белой ночи, это самая черная ночь из всех ночей, это ночь, в которую видишь яснее всего.

Это ночь, которая сумеет сделать вас слепым.

Эта пустыня – единственная настоящая поверхность мира. Та, что прячется сама в себе, та, что таится под своей видимой поверхностью. Это не инверсия, которую мир-иллюзия представлял мне под видом пляжа, эта поверхность – пустыня всех пустынь, эта пустыня – самая бесконечная из всех пустынь, это пустыня, в которой могут обитать все виды жизни.

Это пустыня, которую все виды жизни могут разрушить.

В этом отношении этот мир – настоящий. Он измеряет углубляющуюся пропасть для того, чтобы вернее соединить ее края между двумя деполяризованными сторонами моего «я».

По этой причине «другое присутствие» с каждым разом делается все более отчетливым, все более ощутимым, все более реальным. Пустыня/ночь не имеет никакого смысла, кроме того, который я смогу ей дать. Она не имеет никакой жизни, кроме той, которой я ее наделю, не имеет никакого горизонта, кроме того, который я несу в себе.