Читать книгу - "Смейся! - Денис Ратманов"

ничего, Алена — половая трудность Антона, вот пусть он ее и терпит. Но сегодня Наташа была оголенным нервом, ей показалось, что Алена сделала выпад в ее сторону, и она не выдержала, пыхнув злостью, проговорила, подходя к Алене.

— Слушай, ты достала уже тут командовать. Кто ты тут такая вообще? Кто тебя сюда звал⁈ — Ее трясло от злости.

Злость била по площади, будто огонь в августе, перекидывалась от одного человека к другому и не знала избирательности.

Глаза Алены тоже вспыхнули ненавистью.

— А ты не лезь не в свое дело, овца.

— Это не мое-то дело? — прошипела Наташа, ей хотелось вцепиться в патлы этой прилипалы и выгнать ее пинками.

На языке крутилась правда, что они все здесь благодаря ей, но самоконтроля хватало держать язык за зубами, чтобы не обидеть парней.

А вот у Алены не хватало, она орала:

— Ты думаешь, что тут главная, да? Чернильница! Петь не умеешь, фальшивишь, позоришь только нас. И чего тебя тут терпят, а?

Наташа сжала челюсти и поняла, что вот она, настоящая злость. Поле зрения заливает багровым, накрывает и несет, несет… Главное — не шевелиться, не поддаваться желанию убивать. Вдох, выдох, вдох, выдох…

Пытаясь обуздать внутренний пожар, Наташа не видела, что огонь пошел гулять по окрестностям.

— Заткнись! — рявкнул Валерун Алене, глаза его налились кровью, шея покраснела.

— Я не с тобой вообще… — огрызнулась она.

— Достала всех!

Валерун, катая желваки на шее, сделал то, что хотела Наташа: схватил Алену за патлы и поволок к выходу, что-то злобно бормоча. Антон набычился, поставил гитару и рванул следом. Наташа поняла, что причина рукоприкладства и. возможно, драки — она. Злость схлопнулась, остался страх. Как теперь погасить пожар? Наташа смотрела на армян, которые встали. Сурен сделал знак Ашоту и направился к выходу.

Мысли заметались. Огонь тушат водой. Надо всех любить, окутывать теплом и нежностью. Но как это культивировать в себе, когда преобладает страх?

Наташа зашагал к выходу, пытаясь вырастить в душе добро. Все вышли из зоны поражения и должны были остынуть, как те цыганки.

Ага, как бы ни так! Люди набиты собственным недовольством, как бочки — порохом, достаточно искры — и пошло полыхать.

Антон обхватил Алену. Она прыгала на Валеруна, как шавка на бегемота, и вопила:

— Ты какое право… руки распускать?

Сурен смутился, наблюдая некрасивую сцену. Охранник его тоже не знал, чью сторону принять, вроде все свои. Наташе стало стыдно, никто ведь не догадывался, что это она причина скандала.

— А ты какое права имела нас оскорблять? — спокойно поинтересовался Сурен у Алены.

Он слышал про чернильницу? Ну, все. Захотелось закрыть лицо руками.

— Да кто вообще… — Алену накрыло Наташиным стыдом.

Всех накрыло. Повисло неловкое молчание. Однако гнева в Алене оказалось больше всех. Он снова разгорелся.

— Вы ничего не знаете…

— И знать не хочу, — отрезал Сурен. — Зачем мне твои проблемы, да? Ты кто такая? Ты почему сюда ходишь? Если бы просто тихо сидела — ладно, сиди, но это что вообще такое?

— Он мне денег должен! — не унималась Алена, указывая на флегматичного Антона, чиркающего зажигалкой и затягивающегося табачным дымом.

— Я сказал, что все отдам, — буркнул он. — И уже отдаю.

— Нас это никоим образом не касается, — припечатал Сурен и обратился к охраннику: — Артур, проследи, чтобы ноги этой дамы не было в нашем ресторане.

Сурен ничем не выдал, что оскорблен, но чернильницу Алене вряд ли простит.

— Ах так… Антон, мы уходим! — распорядилась Алена, гордо вскинув подбородок

Парень убрал волосы с лица, посмотрел на Сурена виновато, на Алену — с отвращением, и мотнул головой.

— Нет. Я никуда не пойду.

— Ах так… так, да? Деньги мои отдай!

— Отдам, — отрезал он.

Выбросил недокуренную сигарету и направился на рабочее место.

Вдогонку понеслись оскорбления, в том числе матерные. К Алене шагнул охранник и пригрозил, что бросит в воду, если она не заткнется. Прозвучало убедительно, Алена отбежала на безопасное расстояние и крикнула:

— Я этого так не оставлю! Ждите гостей.

Сурен проводил ее взглядом и пробормотал:

— Поугрожай мне тут, ссыкуха. — Спохватился, приложил руку к груди, глядя то на Валеруна, но на Наташу. — Извините за такие слова, но это безобразие какое-то.

Он мог бы предъявить претензию музыкантам, ведь это к ним ходят всякие стремные личности, но не стал. Молча направился внутрь.

Наташа не торопилась, слушала шуршащий шинами, полнящийся смехом ночной город, смотрела на отражения огней, качающиеся на воде вместе с палыми листьями, пыталась успокоиться. Выходит, ее нельзя выпускать к людям, когда она неспокойна. Надо научиться держать себя в руках, но как, когда так кроет⁈

Все ушли, Наташа поднялась на порог и задумалась об Алене и Антоне. Алена — дура припадошная. Да, Антон ей задолжал, но он ведь не отказывается от долга, отдает, зачем же его постоянно прилюдно опускать?

Она вообще понимает, что так нельзя обращаться с людьми? И ведь ненависти между ними нет, иногда и нежность проскальзывает. Как так можно вообще?

Антон… а вот какой он, Наташа так и не поняла. Сильно закрытый, с вялым темпераментом, но вроде не подлый. Обычный парень.

Вот ведь в чем засада: когда долго находишься рядом с человеком, привыкаешь к нему, к его поступкам, и они кажутся нормальными, хотя на самом деле ненормальны.

Она вздохнула. И с Андреем тоже было много ненормального, неравноправного, причем в подчиненном положении был он, хотя вдвое старше Наташи.

Вспомнилось стихотворение Гумилева:

'Но все проходит в жизни зыбкой,

Пройдет любовь, пройдет тоска.

И вспомню я тебя с улыбкой,

Как вспоминаю индюка'.

Скорее бы!

Глава 26

Скоро кончится лето…

10 августа 1994 г.

Слово «ностальгия» Наташа услышала лет в двенадцать и сразу же ее испытала. И как-то по-взрослому поняла, что ей все возрасты покорны. Тоска по прошлому заложена в человека с рождения, она начинает работать, когда просыпается память.

Было не по-августовски холодно и сыро. Ожидая младшего брата Бориса, Наташа зябла в ветровке, мерзли даже ноги, и она перетаптывалась на перроне. Боре четырнадцать, сам он не приехал бы, это не Пашка, но в Москву надо было Каретниковым — показать приемного сына хорошему хирургу-глазнику.

Вокзал пах прошлым, звучал прошлым, неразборчивый голос диспетчера эхом отдавался в душе, и было неприятно.

—