Читать книгу - "Звёздная Кровь. Изгой IX - Алексей Юрьевич Елисеев"

факультативная: собрать все мелкие ядра из трупов вот тех сожжённых бедолаг, к которым я побрезговал прикасаться. Работать чисто, быстро, без лишнего шума.

И рой пришёл в движение. Без суеты, без единого лишнего жеста. Они действовали как единый слаженный механизм. Часть существ окружила тушу некросфинкса. Другая группа занялась трупами некросов. Их тонкие лапы входили в тела с брезгливой аккуратностью, нащупывали ядра и извлекали их, словно занозу из пальца. Я с облегчением отметил, что мне не придётся прикасаться к этим огаркам.

Зрелище было одновременно и отвратительным, и завораживающим. Грязная, кровавая работа выполнялась со стерильной, механической эффективностью. Никаких эмоций. Никакого отвращения. Просто задача и её выполнение.

Прошёл час.

Передо мной на расчищенном пятачке снега лежала аккуратная горка тусклых ядер, извлечённых из рядовых некросов. А рядом с ними покоилось сущностное ядро некросфинкса.

Размером с кокосовый орех, оно было покрыто странным узором, словно горевшего неярким ровным и холодным серебряным светом. Ядро жило своей собственной, непонятной жизнью. Мощь, заключённая в нём, ощущалась почти физически.

Я открыл криптор. Сначала туда отправились мелкие ядра. Затем я осторожно, двумя руками, взял главное сокровище, а через секунду ядро оказалось в карманном измерении моего хранилища, и всё.

Работа сделана.

Мои строители замерли, ожидая новых приказов. Я окинул их взглядом уже зная какое поручение будет следующим.

431.

Мутное и далёкое мерцание Кругов Жизни на тёмно-лиловом небосводе Единства сейчас мне напоминало не россыпь бриллиантов на бархате, а скорее брошенную в пыльный угол новогоднюю гирлянду с половиной перегоревших лампочек. Из моего рта вырывались густые, плотные облака пара. Трескучий, сухой морозец щипал за щёки и нос, заставляя кровь приливать к лицу, будто кто-то дал мне пару звонких, но совершенно беззлобных пощёчин. Погода стояла на редкость ясная, и видимость была отличной, почти неправдоподобной – мёртвый город простирался передо мной на многие километры, словно рентгеновский снимок погибшей цивилизации, где каждый сломанный позвонок-проспект и каждое треснувшее ребро-переулок были видны с жуткой отчётливостью.

Я стоял у самых ног своего возрождённого, вырванного из небытия импа. Пятнадцатиметровая боевая машина, даже в своём недвижном состоянии, внушала иррациональный трепет. Глядя на неё снизу вверх, я видел не сложное инженерное изделие, а обещание концентрированного и абсолютного насилия, догму грубой силы, отлитую в металле.

В том, что этот робот – боевой, не могло быть и тени сомнения. Всё в его облике кричало, вопило об этом с бесстыдной откровенностью. Громоздкие, почти уродливые в своей утилитарности человекоподобные формы казались ещё более неуклюжими из-за пусковой ракетной установки на спине, похожей на чудовищный горб. Толстые, непропорциональные руки и ноги заканчивались мощными трёхпалыми клешнями, способными с одинаковой ледяной лёгкостью как поднять многотонный строительный блок, так и разорвать в клочья другой, менее удачливый мех. Кроме ракетной установки, из груди импа, словно зловещие сосцы, торчало несколько широких раструбов, которые не могли быть ничем иным, кроме стволов тяжёлого энергетического оружия.

Когда Хатан-Аба Гриви предлагала мне стать его пилотом, поначалу я не совсем понял то глухое, тихое отчаяние, которое она транслировала совершенно невербально, когда передавала мне этот родовой имп. Это было не в словах, а в едва заметной дрожи её пальцев, в том, как на мгновение потускнел её взгляд. Но потом я припомнил, что диги живут чудовищно долго. Если срок жизни разумной особи измеряется сотнями, а то и тысячами лет, всё их общество, вся культура и весь быт должны быть пронизаны традициями насквозь.

У любой светлой стороны неизбежно должна быть и тёмная. Традиционность – это ведь не всегда плохо. Именно традиции, большие и малые, связывают общество иногда прочнее, чем любые писаные законы. И зачастую традиции негласные, впитанные с молоком матери, оказываются куда важнее.

В человеческом обществе традиции, хоть и важны, могут трансформироваться, прерываться, забываться. Сменится два-три поколения, и о том, что все мужчины в семье были военными, напоминает только старый техномеч, висящий на стене в гостиной. Просто красивая безделушка, исторический артефакт. Но что происходит с традициями в обществе долгожителей? Правильно. Они не забываются. Они зреют, живут, крепнут и в итоге закаляются до булатного звона, приобретая силу нерушимых, неписаных, абсолютных законов. Они врастают в саму плоть и кровь народа, становятся частью его генетического кода.

Осознав это, я, откровенно говоря, засомневался, стоит ли мне вообще пробовать влезать в кокпит этой фамильной святыни. Вдруг у дигов имеется и на этот случай какая-нибудь весёлая, укоренившаяся в веках традиция. Например, каждый пилот импа, посмевший принять управление родовой машиной, обязан совершить ритуальное самоубийство после того, как снимет нейрошлем. Чтобы, так сказать, сохранить честь машины и не осквернять её чужим присутствием. И ведь с их точки зрения это было бы совершенно логично.

Истина, как это часто бывает, оказалась одновременно и проще, и чудовищнее моих самых смелых предположений. Позже, собирая обрывки фраз и недомолвок, я узнал правду. Народ диггеров, эти гордые и замкнутые трансгуманы, утратил технологию производства когиторов, служивших «мозгом» и «сердцем» их исполинских машин. Для долгоживущей расы, передающей знания и навыки посредством генетической памяти, это означало только одно – все представители их вида, имевшие хоть какое-то отношение к производству этих устройств, погибли. Физически. До последнего. Их наследие и знания были стёрты из коллективной памяти потомков, выжжены калёным железом какой-то древней, чудовищной катастрофы.

Поэтому, чтобы сохранить своё главное достояние, своё единственное оружие, лучшие воины на исходе своей долгой жизни приносили последнюю, высшую жертву. Они становились субличностями импов, перенося своё сознание, свой опыт и свою ярость в кристаллические матрицы машин, чтобы служить своему народу и после физической смерти. Кроме того, диггеры выводили воинов в строго ограниченном количестве. Для защиты колонии хватало нескольких десятков особей. Они были улучшены генетически, их можно было сделать Восходящими, превратить в живое оружие. Да и немногочисленные диггеры, по своей природе, старались ни с кем не воевать. Зачем плодить солдатню, если воевать ты не намерен?

Учитывая мою, прямо скажем, повышенную агрессивность, колоссальный опыт боевых действий, накопленный за десятилетия скитаний, и высокую когнитивную активность, – я оказался идеальным кандидатом. Чужак, расходный материал, способный, теоретически, выдержать слияние с сознанием древнего воина, не сойдя при этом с ума. Поначалу, разумеется, ничего не получалось. Несколько раз субличность древнего воителя, обитавшая в машине, с омерзением вышвыривала сознание чужака из нейроинтерфейса. Но в итоге мы сработались. Нашли общий язык, общую ненависть к врагу. И вместе мы устроили ургам такую кровавую баню, что те, надо полагать, до сих пор икают в