Читать книгу - "Механизатор широкого профиля - Арсений Громов"

— Егор. Ты сюда не ходи.

— Почему?

— А незачем, — ответила она и вернулась к своим.

* * *

Клавдию Никитичну я нашёл в правлении в тот же вечер.

В правлении топили одну печь на две комнаты, и в счетоводной от неё доставалось мало: Клавдия Никитична сидела в платке и в пальто внакидку, и пар от её дыхания над столом было видно.

— Клавдия Никитична. Мне нужен фуражный баланс за три года.

Она подняла глаза, и по тому, как она их подняла, я понял, что она этого ждала.

— За три или за четыре?

— За сколько дадите.

Она отперла шкаф, и я понял, что вопрос был не про объём работы.

То, что она достала, было не одной книгой. Это были четыре книги и папка, и она раскладывала их на столе минут пять, в определённом порядке, и было видно, что порядок этот сложился у неё давно и не сегодня.

— Садитесь, — сказала она. — Это надолго.

Дальше мы сидели до половины третьего ночи, и она объясняла, а я записывал, и к концу я понимал устройство колхоза «Путь Ильича» лучше, чем понимал устройство собственной бригады.

Излагаю коротко. Подробности тут ни к чему; нужен механизм.

Начнём с восьми процентов.

Помнит ли их кто-нибудь — те восемь процентов, которые не сходились у Клавдии Никитичны четвёртый год и про которые она сказала мне двадцать девятого июля при первой нашей встрече, что пишет их в акт ревизии третьим пунктом?

Так вот, они никуда не девались, и вся зима эта из них и выросла.

Зерно терялось между полем и книгой: на току не вешали, в амбар приходило меньше, чем уходило с поля, на семена засыпали на глаз. Каждый раз немного, каждый раз никто не виноват.

Но списать эту недостачу надо было, потому что книга обязана сходиться.

И списывали её вот как.

В колхозе есть фуражный фонд — зерно, которое идёт на корм скоту. Отпуск фуража на ферму оформляется требованием: столько-то центнеров, такого-то числа, принял заведующий фермой.

Три года подряд недостача на току закрывалась фуражом.

То есть в книгах писали, что на ферму отпущено столько-то, а на ферму приходило меньше, и разница закрывала дыру на току. Заведующий фермой требования подписывал: заведующим фермой у нас третий год стоит человек, поставленный Кобылиным. Ревизионная комиссия акты подписывала не читая, потому что председатель её — Мокеев Пётр Афанасьевич, шурин Тихона Саввича.

По книгам за три года на ферму отпущено тысяча сто девяносто центнеров.

Фактически, по подсчёту Клавдии Никитичны, — около восьмисот.

Триста девяносто центнеров.

Это, если считать грубо, годовая дача фуража на всё поголовье.

Скот три года ел бумагу.

— Клавдия Никитична. Вы это знали.

— Я это считала.

— И писали в акт.

— Третьим пунктом, — сказала она. — Четвёртый год подряд.

Она закрыла книгу и положила на неё ладонь, как делала всегда, когда собиралась сказать то, чего ей говорить не хотелось.

— Егор Кузьмич. Я вам в сентябре не показала эти цифры, и вы, я думаю, до сих пор считаете, что я вас берегла. Я вас не берегла. Я не показала потому, что не знала, что вы с ними сделаете, и боялась, что вы с ними пойдёте наверх.

— И что?

— И то, что наверху их положили бы в папку, а зимой всё равно случилось бы вот это. — Она посмотрела на меня. — Три года назад от этого был бы толк. Осенью пятьдесят третьего — уже нет. Корма не берутся из акта ревизии.

Возразить мне было нечего, и я не возразил.

Страхового фонда кормов у нас не было.

Полагалось иметь десять-пятнадцать процентов годовой потребности — на случай неурожая и бескормицы. Его не создавали ни разу с самого сорок девятого, и в актах Клавдии Никитичны это стояло вторым пунктом, над восемью процентами.

Двадцать четвёртого января пал первый телёнок.

К двадцать пятому пало четырнадцать голов молодняка и четыре коровы.

* * *

Комиссия приехала двадцать пятого, в понедельник, на двух санях.

Мороз в тот день стоял небольшой, градусов двенадцать, но с ветром, и от саней по всей улице несло конским потом и овчиной.

Приехали пятеро: Стожаров, инспектор из областного управления, зоотехник, следователь прокуратуры и Гречко, которого взяли как хозяина производства в районе, — и он всю дорогу, как мне потом рассказывал шофёр, молчал.

Работали три дня.

На третий день на общем собрании членов артели Тихона Саввича Кобылина сняли с председателей, и материалы передали в прокуратуру, и он всё собрание просидел в первом ряду, не оборачиваясь, и белые его руки лежали на коленях.

Разоблачать его никому не пришлось.

Разоблачили его четыре акта ревизии — за пятидесятый, пятьдесят первый, пятьдесят второй и пятьдесят третий годы. Акты писала не она: акты подписывал Мокеев. Её в этих актах был один пункт, третий, замечание счетовода, и в четырёх актах подряд он стоял слово в слово. Все четыре лежали подшитыми в том самом шкафу, из которого она их и достала.

Ей не пришлось даже ничего говорить. Она их выложила.

Вот это, я считаю, самое страшное место во всей той зиме.

Четыре года человек писал правду в положенном месте и в положенной форме. Четыре года эта правда лежала в подшивке. И понадобилось восемнадцать павших голов, чтобы её прочли.

А теперь про то, что комиссия нашла у меня.

Нашла она следующее.

Первое. Акт от семнадцатого августа, из которого следует, что старший механизатор Ветлугин отказался обеспечить вывозку зерна. Тот самый, с дописанной влажностью.

Второе. Учётный лист от десятого августа, где причиной простоя комбайна названо распоряжение того же Ветлугина, поставившего машину на полёглый участок и продолжавшего работу после росы. Написанный, замечу, его же рукой.

Третье. Три ведомости на вывозку местных удобрений, разнесённые по пятьдесят первому, пятьдесят второму и пятьдесят третьему годам и подписанные им же. Работа выполнена осенью пятьдесят третьего года. Приписка.

Четвёртое. Восемнадцать гектаров пашни на дальнем клине, обработанных без оборота пласта в нарушение договора МТС с колхозом, без чьего-либо письменного согласия.

Пятое. Головка ножа режущего аппарата на комбайне номер четыре, кустарного изготовления, не числящаяся ни в одной номенклатуре, установленная на государственную машину без наряда. Обнаружена при зимнем осмотре, снята и приобщена. Треснувшая, между прочим: она отработала уборку, как ей и было обещано, и после уборки её никто не снял.