Читать книгу - "Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин"

наблюдал за ним, как наблюдаешь за чужим процессом в диспетчере: работает, грузит, не понимаешь зачем.

ОШИБКА ПРИОРИТИЗАЦИИ. БИОХИМИЧЕСКИЙ ПАРАМЕТР СУБЪЕКТА □Е ПОДДАЁТСЯ МОДЕЛИРОВА□ИЮ. ЛОКАЛЬ□АЯ КАТЕГОРИЯ □Е □АЙДЕ□А. ИГ□ОРИРУЙТЕ.

Синий прямоугольник. Буквы прыгнули — заглавные, рваные, с дырами на месте большой Н. Как в первый день. Как в сентябре, когда Агент был новый и не умел писать. Антон начал считывать — Фаза первая, сброс, регрессия — и бросил. Слово не подходило. Не Фаза. Пол холодный. Больше ничего. Одна строка — и всё. Потом прямоугольник замер.

Антон читал. Медленно. Ошибка приоритизации. Биохимический параметр субъекта не поддаётся моделированию. Локальная категория не найдена. Игнорируйте.

Антон понял не сразу: Агент говорил это не ему. Сам себе. Пытался приказать себе игнорировать что-то в Антоновом теле, для чего у него не было категории. И не мог.

Виктор Гавриленко. Тридцать четыре года. Касимов. Рязанская область. Двое детей. Имя вернулось — незваное, как фантомный звук модема в тишине, как запах борща из Барнаула в неподходящий момент. Антон повторил его про себя, беззвучно, губами: Виктор Гавриленко. Чтобы не забыть. Чтобы имя осталось.

— Не игнорирую, — сказал Антон. Тихо. В темноту. Не Агенту. Или Агенту. Или обоим. Или никому.

Синий прямоугольник не ответил. Погас.

За стеной коротко звякнул чужой телефон. С Варшавки снова донеслась машина. Потом из двора: «Светка! Светка!» Потом и это стихло. Часы тикали неровно. Кран капал. Холодильник включался и выключался. Антон сидел на полу и не считал.

К двум ночи остались только холод, кафель под спиной, трещина в плитке, которую невозможно сосчитать, и тишина в голове. Впервые молчали оба — он и калькулятор.

Глава 18: Звонок

Пахло канифолью, тёплым пластиком, сигаретным дымом и мокрым асфальтом, который люди натаскали на рынок с улицы. Радио на соседних столах спорило станциями и вместе сливалось в один ровный гул, как помехи на занятой линии. Антон сидел за чужим раскладным столом над вскрытым 486, в позднеутреннем Царицыне, среди газетных скатертей, модемов, дискет, блистерных мышей и россыпей железа.

Первая чистая работа с сентября. Не типография. Не Михалыч. Просто чужой компьютер, который надо поднять.

Отошёл разъём памяти, контактная площадка окислилась и потускнела. Антон протирал его школьным ластиком. Движение старое, рефлекторное — как когда-то протирал контакты картриджей на приставке, когда экран шёл полосами. Ластик снимал налёт. Под ногтем большого пальца чёрная крошка въелась в кожу и не отмывалась. Руки знали, что делать, и делали не спрашивая, и Антон был им за это благодарен, потому что в голове было пусто.

Голова была где-то в стороне, как зависший процесс: вроде есть, вроде занят, толку ноль.

Агент молчал уже шестые сутки, с той ночи на кухне, после короткого «Игнорируйте». Без синих прямоугольников, без процентов, без команд. Антон не скучал. Тишина в голове была плотнее воздуха, но своих мыслей от неё не прибавилось — только гул рынка и ластик на контакте.

Виктор Гавриленко. Тридцать четыре года. Двое детей.

Откуда-то из-за затылка, из того угла, где хранятся вещи, которые не звали. Имя пришло, пока пальцы тёрли контакт. Пришло и встало — тихо, без объяснений, как человек, который садится рядом на скамейку и ничего не говорит. Антон моргнул. Убрал. Вставил модуль обратно в слот. Щелчок. Продолжил.

Радиорынок жил своей нормальной жизнью: трогали корпуса, листали диски, торговались, считали мелочь на картридж. Никто не слышал голос в голове. Никто не знал, кто такой Виктор Гавриленко, и сколько у него было детей. Антон смотрел на рынок и чувствовал себя чужим. Интерфейс знакомый. Система другая. Между ним и этим местом стояла невидимая стена из трёх месяцев, девяти мёртвых и синего прямоугольника в голове.

С соседнего ряда:

— Серёга! Серё-ог! Ты модем берёшь или нет?

Имя воткнулось под рёбра. Коротко. Тупо. Без предупреждения. Антон ещё не знал — про увольнение, про допросы, про три дня в кабинете безопасников, про вопросы, на которые Серёга не мог ответить, потому что не знал, что отвечать. И тем более не знал, что файлы, которые его руки выкачали через банковский модемный вход, который обслуживал Серёга, привели службу безопасности банка к Серёгиной двери. Не знал. Но тело знало что-то, чего голова не собрала. Организм помнил вину раньше разума. Имя «Серёга» толкнуло в грудь, и Антон не понял почему, и ластик замер на контакте на полсекунды, и потом продолжил.

Клиент вернулся. Мужик в мятой кожанке, борода недельная, нос красный от холода или от другого.

— Ну что?

Антон нажал кнопку питания. Короткий писк самодиагностики — нормальный старт. Вентилятор загудел, система грузилась медленно — песочные часы, полоса, ещё полоса, потом рабочий стол. «Мой компьютер». Диск C, диск D. Всё живое.

— Сто пятьдесят, — сказал Антон.

Три полтинника. Антон взял, сложил пополам, убрал в карман куртки. Деньги были мятые. Сто пятьдесят рублей. Около шести долларов. Первые честные деньги за несколько недель. Конверт от Михалыча был другой: за молчание, за подвал, за «не спрашивай и делай». От михалычевых денег руки не чище. Эти за почищенный контакт. За то, что умел до всего.

Сто пятьдесят в кармане весили иначе. Легче. Или может, просто купюра меньшего номинала.

Достал пачку. Синяя, мятая, из ларька у метро. Закурил. Дым смешался с канифолью и чужим табаком и мокрым ноябрём, и запахом жареных пирожков откуда-то с края рынка, и бензином от проезжающих машин. Рядом пацан, лет четырнадцать, в надвинутой кепке, торговал дискетами из обувной коробки. «Игры! Doom, Duke, Герои!» Голос звонкий, уверенный, поставленный. Профессионал. Мысль щёлкнула сама: я был таким. Пять лет назад. Продавал кассеты и дискеты на другом рынке, за Савёловским вокзалом. Считал сдачу. Понимал, что уходит быстро, что медленно. Знал, какие дискеты бракованные, какие рабочие. Чувствовал пальцами — щёлкнешь по корпусу, послушаешь, как звенит шторка. Рабочая звенит чисто, битая — глухо. Был нормальным пацаном в нормальном городе. Тогда ему не приходило в голову, что так бывает — когда нормальное кончается. Не приходило, потому что нормальное кончается не сразу. Оно уходит по кусочкам: сначала — отец. Потом — институт, работа, сон. А потом ты стоишь на таком же рынке, только теперь тебе двадцать четыре, и в голове живёт чужая программа, и дискеты уже не звенят, и ты не пацан, и ничего нормального.

Затянулся. Дым уплыл в серое небо.

Попробовал сосчитать столы в своём ряду. Один. Два. Три — модемы. Четыре — диски.