Читать книгу - "Двадцать два несчастья – 7 - А. Фонд"

— на подоконнике, а на люстре засел Пивасик, яростно клокочущий:

— Матушка-земля!

Сегодня меня ждали Венера и Чукша, но я, пока было время и панир доходил, решил сходить в больницу проверить Настасью Прохоровну и вернуться.

Пошел пешком и в больнице, здороваясь с коллегами, направился сразу в палату Кужбаевой.

Лариса Степановна зашла вслед за мной и передала общий анализ крови пациентки.

Пока я его изучал, Полина Фролова, менявшая капельницу, проверила температуру и обеспокоенно посмотрела на нас.

— Тридцать семь и четыре, — сказала она.

Субфебрилитет. Первое послеоперационное повышение температуры — момент, когда все невольно напрягаются, потому что за безобидными тридцатью семью и четырьмя десятыми может скрываться что угодно: от нормальной послеоперационной реакции до начинающегося перитонита.

— Шов?.. — тихо спросила Лариса Степановна, и я понял, что она думает о том же, о чем и я.

— Послеоперационная реакция, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. — Норма для ее лет. Организм реагирует на травму тканей. Все в порядке.

Но сам я, конечно, был напряжен.

Подошел к Настасье Прохоровне, осмотрел повязку — она была сухая, чистая и без каких-либо признаков пропитывания. Живот при пальпации оказался мягким, без защитного напряжения и симптомов раздражения брюшины. Дренаж — тоже чистый, без примеси кишечного содержимого и мутного выпота. Все, по существу, указывало на то, что температура — именно реакция, а не осложнение.

Впрочем, я не стал полагаться только на руки. Система подтвердила и результаты анализа крови, и то, что я надеялся увидеть:

Контрольная диагностика.

— Перитонеальные симптомы: отсутствуют.

— Лейкоцитоз: умеренный (11,2 × 10⁹/л).

— Дренажное отделяемое: серозное, без патологических примесей.

— Зона ушивания: без признаков несостоятельности.

Вот теперь можно было выдохнуть: ни перитонита, ни несостоятельности швов. Обычная лихорадка первых суток, которую пожилой организм выдает в ответ на хирургическую агрессию. Причем лихорадка предсказуемая, объяснимая и, скорее всего, кратковременная.

Настасья Прохоровна тихо лежала, глядя на меня, но вскоре не выдержала и спросила:

— Доктор, а правда, что, если температура, значит, организм борется?

— Правда, — сказал я. — Именно это и происходит. Температура — это ваша иммунная система, которая работает, Настастья Прохоровна. Тридцать семь и четыре не повод для тревоги.

Она кивнула и облегченно закрыла глаза.

— Лариса Степановна, — обернулся я, — температуру проверяйте, пожалуйста, каждые четыре часа. Общий анализ крови к вечеру. Если к завтрашнему утру не снизится — расширим обследование. Пока наблюдаем.

Лариса Степановна записала назначение. Фролова молча поправила капельницу, и я заметил, как она чуть расслабила плечи — видимо, тревога за пожилую пациентку ее отпустила.

Выходя из палаты, я столкнулся с Ачиковым. Он стоял в коридоре с историей болезни в руках — видимо, шел к Настасье Прохоровне — и, увидев меня, замер на полушаге.

— По Кужбаевой все в норме, — сказал я нейтральным тоном. — Субфебрилитет послеоперационный. Назначения в карте, контроль температуры каждые четыре часа.

Ачиков кивнул, не поднимая глаз. Открыл карту, полистал, закрыл.

— Лейкоциты? — спросил он сухо, и, к собственному удивлению, я не услышал в его голосе ни вызова, ни яда, а только профессиональный вопрос.

— Одиннадцать и два. Укладывается в норму первых суток.

Он молча принял информацию и прошел мимо в палату. Я посмотрел ему в спину и подумал, что это, пожалуй, первый наш разговор за полтора месяца, в котором не было ни подтекста, ни второго дна, ни третьего. Просто два врача — один передал другому информацию о пациенте. Как и положено.

Впрочем, обольщаться я не собирался. Ачиков оставался Ачиковым, к сожалению.

Вернувшись домой, я сделал завтрак.

Первым делом нарезал еще теплый панир толстыми ломтями и быстро обжарил на сухой сковороде до румяной корочки, чтобы внутри сыр остался мягким. В конце бросил щепоть куркумы и черного перца, просто ради цвета и запаха.

Пока сыр доходил, крупно порубил огурец, помидор и пучок укропа, плеснул оливкового масла и чуть посолил. Получился самый стандартный и, пожалуй, популярный в нашей стране салат.

К паниру добавил ложку кефира и горсть подсушенных на сковороде овсяных хлопьев — это мои углеводы вместо хлеба.

Ну а чай у меня уже был, но я все равно заварил свежего ройбуша, добавив лист мяты.

Получилось мало того что офигенно вкусно, так еще и очень полезно: белок, зелень с витаминами, кальцием, фосфором и калием, немного полезных жиров.

Потом я собрался, сел в машину и поехал в Чукшу. До амбулатории по утреннему морозу добрался минут за десять, ехал осторожно из-за тонкого ледка на дороге. По пути наслаждался шикарными пасторальными видами — березы в белых воротниках инея по обочинам, темный ельник по сторонам и дым из деревенских труб, поднимающийся ровными столбами в безветренное ослепительно-синее небо.

Я подъехал к амбулатории в Чукше и вошел. Венера сидела за компьютером, на моем месте, пила кофе и что-то старательно набивала на клавиатуре. При виде меня она ойкнула, извинилась и сказала:

— Я сейчас, только сохраню…

— Да нет, Венера Эдуардовна, занимайтесь своими делами. До начала рабочего дня еще целых пятнадцать минут, — сказал я. — Я просто чуть раньше приехал. Хотел со Стасом связаться, посоветоваться.

— А что случилось?

— Да вот решили Борьку еще на месяц оставить в больнице, — нашел я самую насущную и в то же время нейтральную тему для разговора. Все-таки после ночи с Анной почему-то чувствовал себя виноватым перед Венерой.

— В больнице? — удивилась она.

— Ну да. Потому что ну куда его отдавать?

— Очень правильно! Я, кстати, видела, как вы приезжали со Светланой Марковной, осматривали Райкино жилье, — со вздохом сказала Венера. — Жалко ее.

— Как она там, в КПЗ? — спросил я. — Не знаете?

— Ну почему не знаю? Я им пироги вчера вечером носила. С творогом.

— Пироги им? — Я аж вытаращился на нее.

— Ну да, там же Тимофей мой тоже сидит. Как бы там ни было, он мой брат, — сказала Венера и печально вздохнула.

— Ох, Венера, Венера. — Я сокрушенно покачал головой. — Вам бы сейчас сепарироваться от брата и дать ему возможность самому как-то начать выправлять свою жизнь. Не надо за него все решать. Иначе будет то, что есть сейчас.

— Да, я это знаю, — сказала Венера и покраснела. — Просто пекла дома пироги и подумала, зачем мне их столько,