Читать книгу - "Двадцать два несчастья – 8 - Данияр Саматович Сугралинов"

потом бегать. Убрал из холодильника всякое дерьмо и заставил себя есть рыбу, овощи, зелень, орехи и бобовые. За два месяца скинул четырнадцать кило. Сосуды стали чище. Не идеально, но в правильную сторону.

— Четырнадцать кило за два месяца?

— Ну, у меня было откуда скидывать. Когда много запасов, поначалу сходит быстро. А так, желательно терять не больше двух-трех кэгэ в месяц.

Стюардесса прошла с тележкой, и Вадим привычно дернулся, но оборвал себя на полужесте.

— Хотел коньячку с кофе, — признался он. — Привычка. В самолете всегда беру, чтобы взбодриться.

Я промолчал, хотя подумал, что, если человек пьет и чтобы «отпустило», и чтобы «взбодриться», тут явно проблемы еще и с алкоголем.

Вадим попросил у стюардессы воду и машинально сгреб с подноса сахарный пакетик.

— Ну а жрать-то хоть можно по-человечески? — спросил он с тоской, глотнув воды. — Мне Рустам Ильдарович говорил про какую-то средиземноморскую диету, но это же масло оливковое ведрами и рыба три раза в день. Я в Казани живу, а не в Барселоне.

— В Казани тоже продают оливковое масло. Рыба, овощи, орехи, бобовые… Ты главное пойми, Вадим, это не голодовка, ты так же сытно ешь, просто другой набор продуктов. Было большое исследование — у людей с высоким риском, которые перешли на такое питание, за четыре года инфарктов стало на треть меньше.

— На треть? Просто от еды?

— От привычки. Привыкнешь за пару месяцев. Жена твоя, наверное, уже все уши про это масло прожужжала?

— Откуда знаешь? — Он аж дернулся.

— У всех жужжат.

Вадим понимающе хмыкнул, покрутил в пальцах сахарный пакетик и затих. Заговорил тише, без прежней бравады:

— Слушай, Серег, я ведь все это понимаю. Мне кардиолог говорит, жена говорит, дочка из Питера звонит — папа, бросай курить. А я киваю и ничего не делаю. Потому что кажется, что поздно уже.

— Не поздно. Статины тебе выписали? Таблетки от давления?

— Да, но иногда забываю про них.

— Пей каждый день, не через раз. Снизишь давление и плохой холестерин — считай, еще в несколько раз снизишь риски. И полчаса пешком пять дней в неделю. Не бег, не тренажерка — просто ходьба, чтобы пульс чуть поднялся. Ходи так, чтобы разговаривать было трудно.

— Полчаса, — прикинул он. — Это мне три остановки до офиса.

— Вот с этого и начни. Паркуйся за три остановки от офиса и иди дальше пешком. Когда у тебя день рождения?

— Летом, а что? — насторожился Вадим.

— А то, что вкупе все это приведет к тому, что свой юбилей в пятьдесят пять лет будешь себя чувствовать почти молодым.

— Ладно, дал ты мне повод задуматься… Если и правда ущерб можно откатить, хоть немного… — Подумав, предложил: — Не против, если я посплю? Почти не спал.

— Я тоже, так что целиком и полностью одобряю, — улыбнулся я.

Он натянул маску для сна, повозился, устраиваясь в узком кресле, и вскоре ровно, с присвистом на выдохе засопел. Храпел он размеренно, громко, и при его весе, давлении и толщине шеи стоило бы проверить, не прячется ли за этим храпом апноэ. Впрочем, мне бы со своим разобраться — Наиль в летней кухне жаловался, что я храплю не хуже трактора.

Я убрал телефон, закрыл глаза и, кажется, задремал, потому что следующим, что почувствовал, было снижение. Уши заложило, я сглотнул, выравнивая давление, и посмотрел в иллюминатор. Внизу лежала утренняя Москва — огни по равнине от горизонта до горизонта, и где-то там в одиннадцать утра меня ждал мой бывший ученик Борька, то есть Борис Альбертович.

* * *

Из аэропорта, поняв, что заселиться в отель не получится, так как слишком рано, я сразу направился в институт.

В аэроэкспрессе до Белорусской я снова вырубился, привалившись виском к стеклу, и проснулся от объявления конечной. Пересел на кольцевую, доехал до Проспекта Мира, перешел на оранжевую ветку.

В вагоне было тепло, народу после часа пик немного, и я занял крайнее место у двери, вытянул ноги и достал телефон. В приземлившемся самолете, пока ждали, когда нас выпустят, я наткнулся на итоги йельского исследования — группа Бекки Леви двенадцать лет наблюдала за одиннадцатью тысячами людей старше шестидесяти пяти, и почти половина за это время улучшила хотя бы один показатель. Кто-то физический, кто-то ментальный, не суть. Главное, что не замедлила ухудшение, а именно улучшила! И это в возрасте около семидесяти!

Я хотел дочитать, но тут над головой раздалось:

— Геша, держись за поручень. — Сказано было достаточно громко, чтобы услышал весь вагон. — Молодым нынче не до нас.

Подняв глаза, я увидел перед собой невысокую женщину лет шестидесяти–семидесяти с чем-то в аккуратном темном пальто и вязаной шапке, из-под которой выбивались короткие седые волосы. Через плечо висела матерчатая сумка с надписью «Библиотека №47 приглашает». Рядом, придерживаясь за поручень левой рукой, стоял высокий, худощавый мужчина примерно такого же возраста, в сером пуховике и клетчатой кепке. Держался он прямо, но левое плечо сидело заметно ниже правого, а пальцы левой кисти обхватывали хромированную трубу не так крепко, как следовало бы. Скорее всего, последствия ишемического инсульта, левый бассейн, давность года три–четыре — определил я автоматически, уже вскакивая с места.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Извините, зачитался.

Женщина строго посмотрела на меня снизу вверх, и лицо ее смягчилось.

— Да ладно, бывает. — Она села, поправив пальто. — Геша, садись.

— Мне полезно постоять, — ответил дед, и по голосу я понял, что он не рисуется.

— Геша, — повторила жена тоном, не терпящим возражений.

Он сел. Левой рукой оперся на подлокотник осторожнее, чем правой — компенсировал разницу в силе хвата, скорее всего, не замечая этого.

Вагон качнулся. Я стоял, держась за верхний поручень, и телефон в руке еще светился экраном со статьей. Женщина покосилась на экран.

— Геша, он про нас читает! — заявила она.

— А что там? — заинтересовался дед и представился: — Геннадий Сергеевич.

Мы познакомились. Как я и подумал, это были супруги с более чем полувековым стажем: Зинаида Павловна и Геша — так она его называла, и он, похоже, давно смирился.

— А читаю я результаты исследования Йельского университета, — ответил я. — Двенадцать лет наблюдали за одиннадцатью тысячами людей старше шестидесяти пяти.

— Выборка серьезная, — заметил Геннадий Сергеевич. Голос у него был негромкий,