Читать книгу - "Лекарь Империи 15 - Александр Лиманский"

стояла лужица, скрывшая всё, что было под кожей.

— Коровин, отсос! — скомандовал я. — Суши! Постоянно!

Наконечник отсоса нырнул в рану.

Хлюпающий звук заполнил палату. Коровин работал методично, водя кончиком вдоль краёв, собирая кровь. Она уходила, но на её месте тут же проступала новая, и процесс напоминал вычерпывание воды из лодки с дырявым дном.

— Жёлтый жир, — Тарасов углубился в рану, раздвигая ткани тупфером. Марлевый шарик, зажатый в моските, тыкался в ткани осторожно, бережно, почти нежно. Тарасов не резал, а расслаивал, раздвигал, ощупывая дорогу кончиками инструментов. — Клетчатка отёчная. Пропитана кровью. Цвет грязно-розовый. Фасция… вижу фасцию.

Он рассёк поверхностную фасцию, и под ней открылся следующий слой. Мышцы. Портняжная, подвздошно-поясничная. Между ними, в глубине бедренного треугольника, должен был лежать сосудистый пучок.

— Не вижу, — процедил Тарасов. Его руки были по запястья в ране, перчатки красные, пальцы перемещались осторожно, как сапёр ощупывает землю перед собой. — Всё залито. Красное месиво. Ничего не различаю.

Я сунул пальцы в рану рядом с его. Тесно, мокро, горячо. Кровь текла по перчаткам, стекала на простыню. Коровин хлюпал отсосом, но не успевал за притоком.

Нащупал пульсацию. Глубоко, под слоем мышц и фасций. Ритмичный толчок, мерный, упрямый. Бедренная артерия. Жива, бьётся. Хороший знак, как ни странно. Если артерия пульсирует, значит, сердце ещё качает, давление ещё есть.

— Здесь, — сказал я. — Чувствую артерию. Вена медиальнее. Должна быть вот тут… левее на полсантиметра…

Пальцы скользнули вбок от пульсации. Мягче. Не пульсирует. Круглая, наполненная, податливая. Вена.

— Вот она. Синяя, раздутая. Чувствуешь?

Тарасов переместил свой тупфер, коснулся того, что я нащупал. Кивнул.

— Чувствую. Держу. Выделяю.

Он начал работать вокруг вены, освобождая её от окружающих тканей. Осторожно, миллиметр за миллиметром, как археолог расчищает хрупкий артефакт.

Тупфер. Диссектор. Тупфер.

Каждое движение выверено, каждое усилие дозировано. Тарасов не дышал. Я тоже не дышал. Коровин хлюпал отсосом.

Вена показалась из окружающих тканей, как нитка из клубка. Синеватая, полупрозрачная, набухшая тёмной кровью. Стенка тонкая, истончённая амилоидом до папиросной бумаги. Сквозь неё виднелся ток крови.

Красивая. И ужасающая.

— Подводи нитку, — сказал я. — Осторожно. Задняя стенка тоньше передней. Если зацепишь диссектором…

— Знаю, — Тарасов взял изогнутый диссектор, на кончике которого лежала шёлковая лигатура. Завёл инструмент под вену. Медленно. Кончик показался с другой стороны. Нитка потянулась следом, обнимая сосуд снизу.

Вена дрогнула. Вздрогнула, как живое существо, почувствовавшее чужое прикосновение. Стенка заколебалась.

— Тихо, тихо, — пробормотал Тарасов, не отрывая глаз. — Тихо, родная. Не рвись.

Вторая лигатура. Дистальнее, на два сантиметра ниже первой. Та же процедура, то же ювелирное заведение нитки под сосуд. Вена снова дрогнула, но выдержала.

— Готово, — выдохнул Тарасов. — Две держалки. Контроль есть.

Вена лежала перед нами, взятая на две нитки, как рыба на двух крючках. Сверху и снизу. Между ними, на участке в два сантиметра, нужно было сделать надрез.

— Давление семьдесят пять на сорок восемь, — сказала Зиновьева. — Пульс сто восемнадцать.

Падает. Медленно, но падает. Кровопотеря из раны делала своё дело. Время играло против нас. Каждая минута, проведённая в этом бедренном треугольнике, каждый миллилитр крови, впитанный тампонами и высосанный отсосом, приближал момент, когда сердце скажет «хватит».

— Вскрывай, — сказал я. — Микронадрез. Два миллиметра. Поперёк оси сосуда.

Тарасов взял скальпель. Лезвие номер одиннадцать, остриё, предназначенное для точечных работ. Поднёс к передней стенке вены. Кончик лезвия коснулся полупрозрачной поверхности.

Одно движение. Короткое, контролируемое, на два миллиметра вглубь.

Щелчок.

Я услышал его отчётливо. Не звук, скорее ощущение, передавшееся через пальцы, которые придерживали вену. Сухой, хрустальный щелчок, как будто кто-то сломал тонкую стеклянную палочку.

Стенка лопнула.

Не там, где надрез. Не в той точке, куда вошёл скальпель. Чуть дальше, на полсантиметра проксимальнее. Трещина побежала вдоль сосуда, как трещина по льду, — стремительная, ветвящаяся, неуправляемая. Амилоидная стенка не выдержала даже минимального напряжения, созданного надрезом. Микроскопический дефект послужил точкой старта, от которой разрушение побежало по линии наименьшего сопротивления.

Кровь брызнула фонтаном. Тёмная, густая, под давлением. Залила перчатки Тарасова, хлестнула по халату, попала мне на грудь.

— Она рвётся! — Тарасов. Не крик. Хуже крика. Сиплый, рваный голос человека, который видит, как ситуация выходит из-под контроля. — Я теряю вену! Трещина ползёт! Проксимально, к паховой связке!

Глава 15

Если трещина доберётся до паховой связки, вена уйдёт в малый таз. Там мы её не достанем. Там она будет кровить в забрюшинное пространство, тихо, невидимо, пока пациент не умрёт от гиповолемического шока.

Я отбросил инструменты на лоток и нырнул руками в рану.

Голыми пальцами через перчатки нашёл. Скользкий, мокрый, уползающий обрывок сосуда. Края рваные, мягкие, как мокрая туалетная бумага. Я сжал его двумя пальцами, большим и указательным, перекрывая просвет. Осторожно, не слишком сильно, потому что стенка, и без того разрушенная, могла расползтись дальше от любого лишнего давления.

Кровотечение остановилось. Не прекратилось — между моими пальцами сочилась тёмная влага, но фонтан, бивший секунду назад, замолк.

— Катетер! — рявкнул я. — Вводи! Сейчас! Прямо в просвет! Я держу!

Тарасов схватил катетер для плазмафереза. Толстый, двухпросветный, с закруглённым кончиком. Руки у него были в крови по локоть, халат заляпан, маска съехала на подбородок. Он нагнулся над раной, ища глазами просвет вены, которую я удерживал пальцами.

— Не вижу! — прорычал он. — Кровь! Всё в крови!

— На ощупь! — я прижал края разорванной стенки, раздвигая их на миллиметр, создавая щель. — Чувствуешь мои пальцы? Между ними. Вводи между ними.

Кончик катетера ткнулся в мой указательный палец. Скользнул. Нашёл щель. Ушёл внутрь.

— Есть?

— Не знаю! — Тарасов продвигал катетер вслепую, и каждый миллиметр вглубь был прыжком веры. — Идёт! Сопротивления нет! Кажется, в просвете!

Я чувствовал его. Чувствовал, как гладкий пластик катетера скользит между моими пальцами, между рваными краями стенки, уходит внутрь сосуда. Кровь вокруг катетера загустела, замедлилась. Хороший знак. Катетер занимает просвет, оставляя меньше места для утечки.

— Глубже! — скомандовал я. — Ещё три сантиметра! И лигатуру! Затягивай снаружи!

Тарасов левой рукой толкнул катетер, правой подхватил заранее заведённую нитку. Обмотал её вокруг вены поверх катетера. Раз. Два. Затянул.

Кровотечение замедлилось. Ещё оборот нитки. Ещё.

— Держит? — хрипло спросил Тарасов.

Я разжал пальцы. Осторожно. На миллиметр. На два. Кровь не хлынула. Просочилась чуть-чуть, из-под лигатуры, и остановилась.

— Держит, —