Читать книгу - "Счастье - Роман Анатольевич Канушкин"

место. Очень. Наберись сил. И постарайся запомнить.

– Мы ведь могли бы здесь быть всегда вместе? – сказал я, немного шальной.

Невероятно, но голоса ворон становились всё красивее, напоминая о глотке ледяной родниковой воды в жаркий день, обо всех звучавших в мире колыбельных, исполняемых в нежной тишине, и о радостной песне, которая, оказывается, всегда поется в этом мире.

– Я не знаю, – откликнулась Люда. – Мне кажется, мы здесь не для этого.

– Да. – Мне пришлось сглотнуть, словно проглотить восторг, я всё еще был шальной.

Вкус ее поцелуя плыл на моих губах, у меня было четкое и острое ощущение, что мы целуемся и даже больше, отчего кружилась голова и слабели ноги, хотя мы просто стояли и держались за руки. Но как можно было отсюда уйти?

– Люда, мне показалось, что мы целуемся.

– Я знаю.

– И даже…

– Знаю. Но сейчас надо идти.

Это было так остро, даже более по-настоящему, чем на самом деле, и я сказал:

– Мы еще вернемся сюда?

– Если повезет.

– Повезет?!

– Если повезет, сможем вернуться, даже находясь по нашу сторону перекрестка. Больше не думай об этом. Нам пора.

– Почему не думай? Это ведь так… прекрасно.

– Поэтому и не думай.

Я счастливо рассмеялся.

– Опять говоришь загадками?

– Ну хорошо: мечты и грезы прекрасны. Но мы с тобой не в стране мечтаний! Мы там, где можно приготовить дурную кровь. Надо идти.

– Но разве обратный путь… Мы больше не вернемся сюда, так? – Я вдруг всё понял. – Если только с нашей стороны. Но будет уже по-другому.

Люда пожала плечами:

– Я тут была уже. И каждый раз всё по-другому. Мы меняемся, наверное, поэтому.

– Это из-за ветра, да?

– А при чем тут ветер?

– Тут ветер дует в одну сторону. – Я бросил быстрый взгляд на всё менее дружелюбный лес. – Сама же говорила. Поменять его направление вряд ли кому по силам. Так?!

Снова пожала плечами. Наверное, я всё понял, но мне захотелось упрямо добавить:

– А вдруг мы сможем?!

Она улыбнулась:

– Идем.

И мы пошли. И с каждым новым шагом какая-то грусть о потерянном стала наполнять меня. О том, насколько невероятно близко мы с ней сейчас были друг к другу. О том, что мы получили это авансом перед чем-то совсем другим, что нас ждет впереди. Значит, обратный путь пройдет где-то в другом месте. Тень грядущего холодком коснулась моего лица. Но ведь именно для того, чтобы нас не смогли разлучить, нам и надо было сейчас идти. И хоть очень не хотелось этого говорить, во мне вдруг появилась уверенность, что именно сейчас, в этом месте, я должен быть с ней максимально откровенным, потому что другого времени, возможно, не будет.

– Люда, – позвал я. – Она сказала еще кое-что. Мириам.

И тут же лес впереди словно насторожился, в каком-то глубоком недоумении, но и с опаской. Что-то в нем попыталось разлепить свои сонные глаза, этот ищущий взгляд, который смог ухватить меня в первый раз… Он был пока слеп, а может, и вправду беспомощен здесь.

– Говори, – кивнула моя подруга.

– Она сказала: «Восход черного солнца».

Людина ладошка несильно сжала мои пальцы.

– Таким они его видят. Поэтому, когда болеют, солнце очень опасно для них.

– Они видят другое солнце?

– По-другому. Это их защита.

– Как скафандр, что ли? Купол?!

Она наконец рассмеялась.

– Как одеяло в пионерлагере, под которым прячутся плохие дети! – Смерила меня взглядом. – Когда болеют, нет сил наводить защитную для них пелену. Но ты же его таким не видел?

– Видел, – быстро сказал я.

Ее рука на миг ослабла, сделалась будто пушинка, а в голос прокралось что-то надтреснутое:

– Что ж… пусть.

– Это плохо?

– Как есть.

– Люда!

– Это так, как есть. Они борются за тебя, но и мы без дела не сидим. Хорошо, что сказал. Идем.

Мы сделали еще несколько шагов, Люда вскинула голову и вдруг резко повернулась, пальцы буквально впились в мою ладонь.

– Не позволяй солнцу чернеть! – потребовала она.

– Ладно, – отозвался я, несколько растерянный.

– Никогда.

– Я же не специально. Оно само…

– Пообещай, – перебила она, почти выкрикнув. – Никогда! Пообещай, что не позволишь.

– Но как?

– Пообещать мне! И не видеть его никогда черным. И всегда помнить об обещании.

Я вытаращился на нее, слегка ошеломленный неожиданным напором.

– Просто пообещать? И этого достаточно?!

– Как еще!

– Ладно, – кивнул я.

– Здесь граница много чего. Восход – тоже граница. И наш возраст… Клятвы, данные на границе, – они особенные.

– Хорошо, – снова кивнул, всё еще немного сбитый с толку.

Вспомнил, конечно, наши разговоры о том, что некоторые люди смотрят и многого не видят, и вопрос тут не только во внимательности. А некоторые, напротив, видят то, чего нет, что вовсе не обязательно, чего бы не хотели, и от этого лишь сами страдают. «Глаз видит только то, на что способен человек», – сказала она тогда, и мне это утверждение показалось хоть и красивым, но сомнительным. Помню, как я даже посмеялся.

– Ну послушай, если я встречаю на дороге грабителя с ножом, довольно нелепо мне считать, что у него в руках букет цветов. Разве нет?

– Нелепо, конечно, ты же не чокнутый. Нож-то все видят.

– Ну, а тогда как?

– Но вот сделать так, чтобы условный букет цветов, – она изобразила пальцами кавычки в воздухе, – оказался в руках у тебя, ты можешь. А цветы иногда посерьезнее ножа будут.

– Ну это только если отхлестать букетом по роже, – ухмыльнулся я. – Супер-кунг-фу.

– А что, очень действенный вариант, – серьезно сказала она.

Жонглировать словами Люда Штейнберг, конечно, умела. Что да, то да. Я посмотрел на нее и немного смущенно улыбнулся. Словно недостающие или не проговоренные слова в том ее утверждении встали на свои места. И оно зазвучало по-другому. Я его услышал, понял. А главное, выходит, теперь я должен применить его на практике. Постараться, потому что это очень важно. Но именно сейчас в этом месте у меня появляется такая редкостная возможность, появляется удивительный драгоценный шанс, и от того, смогу ли я им воспользоваться, словно на развилке, зависит очень многое.

– Хорошо, – повторил я и улыбнулся гораздо увереннее. – Я обещаю.

И внезапно про себя добавил то, что в других обстоятельствах вызвало бы гомерический хохот: «Здесь, на границе, обещаю тебе, моей первой и единственной любви, я обещаю тебе, что бы ни случилось, никогда не позволять солнцу чернеть».

Я кивнул, мне потребовалось еще мысленно поговорить с ней: «Ведь в этом моем обещании и есть спасение, тонкая ниточка пути над пропастью, и ты говоришь о чем-то большем, если я правильно понял. А еще ты говоришь обо мне и о нас с