Читать книгу - "Севастополь 1941 - Евгений Миров"

нами точка берега. Остальной склон раньше словно лежал за обрезом карты.

Пантелеев поднимает на меня глаза от казённика и ждёт.

— Он не выстрелит без приказа, — я захожу так, чтобы он смотрел на меня, а не через меня на берег. — Сам это закрепил вслух и вернул ствол на подтверждённую точку. Ещё он увидел то, до чего я не дошёл: на склоне есть место для второго пулемёта.

Показывать приходится так же, как мне показывали на баке: обе руки на светлеющий склон, одна на верхней точке, вторая правее и ниже, а между ними на берегу — две ширины.

— Землемер сказал? — Пантелеев переводит взгляд с первой на вторую, правую и нижнюю, и там задерживается.

Я один раз стучу костяшкой по щиту.

— Ну надо же, — Пантелеев упирается обеими руками в щит и разворачивается к берегу; плечи у него на один вдох опускаются. — Всю ночь зубами маховик держал, а под утро сам отвёл от догадки. Живём. Только слова теперь держи так же: вспышку со второй точки видел?

— Не видел, — правую я не опускаю: пока она держит направление, точка есть. — Вижу подход к ней, укрытие и воду перед молом. Этого достаточно, чтобы наблюдать. Недостаточно, чтобы назвать там пулемёт.

— Тогда на мостик понесём эту отметку, — Пантелеев накрывает мою руку своей и прижимает к щиту, закрепляя формулировку вместо цели. — Второй пулемёт оставь до вспышки. Пусть расчёт сначала себя покажет.

— Место под возможную позицию, — одна остаётся под его рукой, второй я прокладываю от тёмной выемки линию к молу. — Но себе мы обязаны договорить: если он не один, пока мы всю ночь давили первую точку, вторая нас изучала и молчала.

— Зачем ей молчать? — Пантелеев снимает мою руку с линии к молу и сам продолжает её дальше, за корму, по нашему будущему курсу.

— Затем, что она не для шлюпок, — я вдавливаю ногти в мокрую марлю, когда его палец выходит на чистую воду за молом. — Шлюпки уже показали первую позицию и заставили нас отвечать. Второй расчёт мог беречь себя для того, что будет утром.

Между лопатками стягивает мокрую рубаху. Так уже было, когда первая очередь начала шлёпать по воде между молом и бортом: тело поняло направление огня раньше головы.

— Вторая точка стоит на нашем отходе? — Пантелеев ведёт пальцем от мола по курсу, которым «Взрывателю» уходить утром.

— Я бы выбрал для неё это место, — под бинтом чувствуется каждый сварной шов щита, и я не схожу с точки. — С прострелом курса после мола и с первой позицией перед глазами у всей нашей кормовой пушки.

— «Я бы выбрал», — повторяет он за мной, и повторяет не как согласие. Прицел, берег, наводчик — всё это перестаёт для него существовать; между нами остаётся полшага и его голос. — Гуляев, я тебя сегодня третий раз спрашиваю и последний: ты кто?

Глава 16

— Краснофлотец минно-тральной боевой части.

— Ага, — Пантелеев загибает палец на каждом пункте, и пальцев ему хватает ровно. — И у этого краснофлотца ночью выясняется, что он читал наставление по артиллерии, знает, как ставят пулемёты на скатах, считает интервалы между очередями и умеет думать за противника.

— Так вышло.

— Так не выходит.

Он ждёт. Ветер тянет с моря, несёт сырость и запах мазута, и в этой паузе слышно, как у мола стучит дерево о дерево. Я молчу. Пантелеев перекладывает ветошь с казённика на станину и вытирает о неё пальцы — по одному, начиная с большого. Палец движется медленно: ночь ещё держит палубу.

— Ты не думай, что я тебя ковыряю от нечего делать, — говорит он в ветошь, не поднимая головы. — Мне твоя биография без надобности. Я комендор. Я за то отвечаю, что стоит на моём юте.

Мизинец он вытирает дольше остальных.

— А на моём юте с полуночи стоит человек, который знает больше меня. Вот это мне и надо куда-то деть.

Я перебираю ответы и ни одного не могу выговорить вслух. Правда не годится. Ложь он сложит рядом с сегодняшней ночью и увидит шов.

— Ладно, — он доходит до края ветоши и бросает её на станину. — Оставь своё при себе. У меня к тебе один вопрос по делу: докладывать это на мостик или нет?

Я киваю в сторону мостика, и он понимает.

— Как формулировать? — Пантелеев прижимает ветошь к станине указательным пальцем. — Ты знаешь, что мне командир скажет? Он скажет: «Пантелеев, у тебя есть цель?» И я скажу: «Нет». И он скажет: «Тогда что ты мне докладываешь?»

Я считаю про себя до трёх, чтобы слова вышли сразу набело, без черновика: на мостике переспрашивать не станут.

— Формулируй так, — я собираю мысль, глядя мимо него на светлеющую воду. — «Прошу на отходе держать носовое орудие на правый берег, сектор от обломка стенки до мыса, не снимая орудия с готовности. Основание: за ночь работала одна огневая точка, характер работы говорит о том, что она предназначена для шлюпок; для отходящего корабля противник, вероятно, имеет вторую, до сих пор не проявившую себя».

Пантелеев смотрит на меня, приоткрыв рот. Потом мотает головой, как человек, у которого в ухе вода, и крутит пальцем в воздухе: ещё раз, сначала.

Я повторяю.

Он ведёт указательным пальцем по краю станины вслед за частями доклада, спотыкается на «не проявившую себя», переспрашивает, повторяет ещё раз. Губы у него шевелятся и после, вхолостую, пока палец не доходит до края.

— Не мои это слова, — он снимает палец со станины и смотрит на него так, будто чужое осталось на подушечке. — Я так не говорю. Гринько первый спросит, где я такого набрался.

— Слова не важны. Важно, чтобы орудие не сняли с готовности.

— Слова важны. — Он всё-таки берёт ветошь снова. — Ты в мою глотку кладёшь то, за что мне отвечать. Не тебе. Скажу дурь — с меня и спросят за дурь.

Я жду. Ветер выносит с мола чей-то стон, короткий, оборванный на полутоне, и Пантелеев на этот звук поворачивает шею к стенке, где ещё стоят люди.

— Ковтун!

Ковтун уже у щита — поднялся с корточек на своё имя, не дожидаясь остального.

— На мостик, — Пантелеев указывает ему на трап той же ветошью. — Скажешь Гринько: от кормового орудия доклад. Дальше слово в слово. Гуляев, диктуй ему.

Я диктую.

Ковтун повторяет трижды. На третьем повторе он держит перед собой ладонь и загибает пальцы на каждой части фразы — сектор, основание, вторая точка, — а потом уходит