Читать книгу - "Огонь с небес - Роман Смирнов"

— Лазарь Моисеевич. Железная дорога может быть перерезана в ближайшие дни. Форсируйте отправку. Всё, что можно вывезти за три дня, должно быть вывезено. После этого переходим на Ладогу.

— Понял, товарищ Сталин. Дам команду машинистам: интервалы сократить до двадцати минут, составы пускать круглосуточно, не только ночью.

— Днём их будут бомбить.

— Будут. Но за сутки пройдёт семьдесят составов вместо тридцати.

— Действуйте.

Семьдесят составов. Восемьдесят четыре тысячи человек в сутки. За три дня, до того как Мга падёт, ещё двести пятьдесят тысяч. Полтора миллиона. Из трёх миллионов, которые жили в Ленинграде и его пригородах до войны, полтора уедут. Останутся полтора. Много. Слишком много для осаждённого города. Но в подвалах крупа и консервы, и коридор, если дивизия удержит Шлиссельбург, останется открытым. Тонкая нитка, простреливаемая, огненная, но живая.

Это не блокада. Это осада. Между ними разница в миллион жизней.

Он позвонил Жданову. Коротко, по делу.

— Андрей Александрович. Сколько людей готовы к эвакуации в ближайшие трое суток?

— Списки на двести тысяч. Пункты сбора работают. Но люди устали, товарищ Сталин. Некоторые отказываются. Говорят, не поедут, здесь дом, здесь могилы.

— Тех, кто не хочет, не заставлять. Тех, кто хочет, отправить немедленно. Дети, женщины, старики. Рабочие остаются.

— Понял.

— И ещё, Андрей Александрович. Порт Осиновец. Причалы, баржи. Через неделю это будет единственная дорога в город и из города. Подготовьте всё. Склады на берегу, погрузочная техника, охрана. Это не запасной вариант. Это основной.

Жданов помолчал. Потом сказал тихо:

— Значит, Мгу мы потеряем.

Не вопрос. Констатация.

— Возможно, — сказал Сталин. — Но город не потеряем. Это я вам обещаю.

Он положил трубку, и в кабинете стало тихо. За окном Москва спала. Или не спала, кто мог знать. На востоке, за Яузой, светились окна заводов, и тонкий дым из труб поднимался в ночное небо, как нитки, привязанные к звёздам.

Миллион двести пятьдесят тысяч. Плюс двести пятьдесят за три дня. Полтора миллиона. Каждый из них когда-нибудь умрёт, как умирают все, но не этой зимой, не от голода, не в промёрзшей квартире с заколоченными окнами. Они умрут в своих постелях, через десятки лет, от старости, от болезней, от того, от чего умирают люди в мирное время. И никто из них не будет знать, что одной августовской ночью сорок первого года человек в кремлёвском кабинете снял дивизию с главного рубежа обороны и поставил её на двенадцать километров земли у озера, потому что помнил будущее, которого больше нет.

Глава 26

Мга

Семён Тихонович Крылов начинал кочегаром в двадцать девятом, на узкоколейке под Тихвином, таскал торф с болот. Потом помощником на магистрали, потом машинистом. Водил товарняки, пассажирские, почтовые, санитарные, воинские. Один раз, в тридцать седьмом, вёл литерный с наркомом, и на перегоне у Бологого лопнула трубка инжектора, и он починил её на ходу, голыми руками, обварив ладони до волдырей, но не остановил поезд. Нарком не узнал, а Семён Тихонович и не искал благодарности. Поезд дошёл. Остальное неважно.

Сейчас он вёл эшелон номер четыреста двенадцать, Ленинград — Волхов, через Мгу.

Ночь. Паровоз шёл без огней, только топка светилась красным сквозь щели, и это красное пятно было единственным, что видел Семён Тихонович в кромешной темноте, если не считать звёзд. Звёзды августовские, крупные, равнодушные. Им не было дела до войны.

За паровозом сорок два вагона. Женщины, дети, старики. Последние, кто успел попасть в списки, кого домоуправления собрали за вчерашний день по квартирам, по подвалам, по заводским общежитиям. Некоторые не хотели ехать, но поехали, потому что соседка сказала, потому что участковый зашёл, потому что по радио объявили: плановое перемещение.

Помощник, Костя Фролов, двадцатидвухлетний парень из Малой Вишеры, стоял у котла и подбрасывал уголь. Лицо чёрное, только зубы белели, когда он оборачивался. Костя пришёл на дорогу за месяц до войны и успел сделать восемь рейсов. Первые три в мирное время, остальные пять в военное. Разницу он понял на четвёртом, когда снаряд лёг в двадцати метрах от полотна и осколок пробил тендер. Вода хлынула, давление упало, и Семён Тихонович затыкал пробоину деревянной чуркой, а Костя кричал что-то, чего Семён Тихонович не расслышал за грохотом.

С тех пор Костя не кричал. Молчал и работал.

— Тосно через двенадцать минут, — сказал Семён Тихонович.

Костя кивнул. Тосно. Семьдесят секунд опасной зоны. Все машинисты знали это число. Семьдесят секунд, за которые состав проходил участок, простреливаемый немецкой артиллерией. Батарея стояла где-то юго-западнее, за лесом, и била по путям каждые пятнадцать-двадцать минут, по графику, как метроном. Угадать паузу между залпами было невозможно. Оставалось давать полный ход и надеяться.

Семён Тихонович положил руку на регулятор и дал пар. Паровоз ответил утробным рыком, колёса набрали ход, вагоны лязгнули сцепками, и состав пошёл быстрее, семьдесят, восемьдесят километров в час, для товарного это предел, рессоры стонали, рельсы пели.

Тосно. Станция мелькнула в темноте, здание вокзала без стёкол, платформа пустая, фонари разбиты. Семён Тихонович считал. Десять. Двадцать. Тридцать.

На сорок второй секунде ударило.

Не рядом. Далеко, метров двести правее, вспышка, грохот, и ударная волна качнула вагоны, как ветер качает сухую ветку. Второй разрыв, ближе, сто метров, земля взлетела фонтаном, и что-то мелкое застучало по крыше тендера. Осколки или комья земли, Семён Тихонович не разбирал.

Костя присел за котлом, инстинктивно, как приседают под дождём. Семён Тихонович не присел. Руки лежали на регуляторе, а регулятор нельзя отпускать, если хочешь, чтобы тысяча двести шестьдесят человек за твоей спиной проехали эти семьдесят секунд живыми.

Шестьдесят. Шестьдесят пять. Семьдесят.

Прошли.

Третий разрыв лёг позади, уже за хвостовым вагоном, и Семён Тихонович выдохнул, и руки на регуляторе разжались, и он понял, что сжимал его так, что пальцы свело.

— Прошли, — сказал он.

Костя поднялся, вытер лоб рукавом. Ничего не ответил. Открыл топку, подбросил угля. Красный свет лизнул его лицо, и Семён Тихонович увидел, что парень улыбается. Не радостно, а так, как улыбаются люди, которые только что поняли, что живы, и не нашли для этого другого выражения.

До Мги оставалось сорок минут.

На станцию Мга он пришёл в два тридцать ночи.

Станция работала. Это было первое, что он увидел: работала. Огней не было, но фигуры двигались по перронам, фонарики мелькали, слышались голоса, стук молотков, лязг буферов. Диспетчер, женщина, чей голос Семён Тихонович узнавал по телефону,