Читать книгу - "Право Крови - Димитриос Пур"

он ни на шаг, и по глазам было видно, что этого он ждал и что заготовлено у него было другое, — а лёд с ладони пошёл у него на середине моего слова, без замаха, коротким толчком в грудь, как бьют, когда хотят не убить, а положить при всех.

Ловить надо было в упор, и я поймал в упор.

Ладонь ожгло сухим холодом, и я потянулся за силой туда, где брал её у себя на прииске, — не в свой запас, потому что свой у меня выбран до донышка ещё на Потоке, а вниз и вбок, за много вёрст отсюда, к нижней колоде, где под мокрым камнем стоит горло жилы, взятое ладонью и отпертое при бригаде. Шла в нём вода на полную, и черпать оттуда оказалось делом простым и понятным, будто из своего ведра у крыльца, и никакого сопротивления я не почувствовал вовсе. Само откликнулось горло, без уговоров и без нажима, сила поднялась по руке снизу вверх, тяжёлая и холодная, с тем самым вкусом мокрого камня, знакомым мне по колодам, и лёд, вцепившийся мне в пальцы, стал мокрым и тёплым, а после его не стало вовсе, и только вода закапала на паркет между нами. Остаток я не удержал в себе и не выпил, а пустил его назад по той самой тонкой ниточке, какая всегда тянется от приёма к хозяину, и Морозов дёрнул плечом, будто его толкнули изнутри, разжал пальцы, и с его ладони на паркет закапало то же самое.

В голове коротко встала строка, которой раньше не было: Статус называл мою ступень Ключом.

Держать горло запертым для этого, выходит, не требовалось вовсе, хватка осталась за мной и на открытой воде, и стоял я не на своём запасе, а на реке, до которой полдня езды, и сообразил я это раньше, чем опустил руку.

Вразнобой выдохнула зала, где-то у окна женщина сказала «ох», лакей с подносом остановился на полушаге да так и стоял, а Морозов смотрел не на моё лицо, а на собственную мокрую ладонь, следом на мою, и смотрел долго, как смотрят на цифру, что не сходится.

У дверей, за плечами лакеев, стоял Ярополк, в залу мною не званый и, стало быть, вошедший следом за морозовскими. Глядел он на воду под моими пальцами и не сказал ничего, ни слова, ни полслова, а молчание это я разобрал лучше, чем разобрал бы любую сказанную им вслух вещь.

— Ты его не съел, а отдал назад, — проговорил Ратмир негромко, будто самому себе. — Это у тебя что было?

— Вернул, — подтвердил я. — Вам же и вернул, князь, до последней капли.

— Юлиан! — крикнул я, не оборачиваясь. — Лист и ручку, быстро!

Распорядитель принёс всё с бокового столика, где лежали карточки для гостей, и я объявил вслух, на всю залу, как подписка того и требует: что дар применён мною здесь, в доме князя Волкова, на гашение чужого удара, и что доношу я об этом немедля. У гостей за спиной кто-то сказал соседу, чтобы тот замолчал, и больше не заговорил никто. Писал я на подоконнике, ставя буквы крупно и разборчиво, потому что читать это будет казённый человек: час, дом и улица, что делал и чем, применение без вреда третьим лицам, полным именем — Чернышев Ярослав Дмитриевич, — и сверху, как учили в сером кабинете, кому: следователю Инквизиции Феликсу Гронскому.

— Юлиан Карпович, подпишите вторым, — повернул я к нему лист. — Что писано при доме и при гостях и что гости были.

— Позвольте, я ведь не…

— Вы распорядитель, вы объявляли обоих, — напомнил я. — Подписывайте.

Он оглянулся на хозяина, хозяин чуть повёл подбородком, и Юлиан подписал. Неровно вышла у него подпись, с длинным хвостом, а лист я сложил вчетверо и убрал во внутренний карман, и ляжет этот лист в присутствии на стол, где его будут читать не спеша.

— Стало быть, вот как это делается, — усмехнулся кто-то у камина.

— Молодой человек, а вы не сядете за такую бумагу? — спросила дама от колонны, и спросила почти весело.

— За такую не сяду, сударыня, — ответил я ей через залу. — Садятся за ту, которую не написали.

Господин с ленточкой взял у Юлиана лист прежде, чем тот сложил его, прочёл сверху вниз, шевеля губами на имени следователя, и вернул мне двумя пальцами, как возвращают чужой счёт.

— Грамотно, — признал он. — А главное, при нас, любезный, ведь так и было задумано?

Кто-то у окна засмеялся коротко и сразу смолк, дама у колонны сказала, что вечер, право, удался, а мокрое пятно на паркете между мной и Морозовым лакей обходил стороной и вытирать не совался.

Тут уж князь Игнат подошёл сам и встал так, чтобы его видели и от дверей, и от лестницы, и заговорил не тише, чем говорил бы про погоду.

— Чернышев, — произнёс он раздельно, — ко мне обедать в четверг. И жилу свою до четверга не заприте, любезный, а то мне вас будет негде взять.

По зале прошло движение, потому что имя моё в этом доме назвали при гостях и назвали по роду, а не по фамилии из конторской книги, и разница между тем и другим здесь понималась всеми без объяснений. Гость у камина поставил бокал на мрамор и подошёл ближе, чем стоял, и следом подвинулись двое или трое от лестницы. Слушал Морозов князя, глядя на мокрый паркет между нами, и на лице у него ничего не двигалось.

— Князь Морозов, вы к столу или как? — спросил его Юлиан осторожно, и спросил единственно затем, чтобы кто-нибудь в этой зале наконец заговорил.

— Спрос за Кривого снимаю, — уронил он в тишину, раньше чем его успели о чём-нибудь спросить. — При тех же людях, при которых спрашивал. Дом Морозовых к Чернышеву по этому делу претензий не имеет.

Двое за его плечом переглянулись, беловолосый шагнул было вперёд, и Ратмир, не оборачиваясь, показал им большим пальцем на двери.

— Тимофей Снегирёв, стоять, — бросил он через плечо. — Оба во двор, к машине, и ждать там. Непонятно разве?

Вышли они, створка стукнула, и в зале стало слышно, как трещат свечи в канделябрах у окна. Морозов подошёл ко мне вплотную, так что говорить дальше он мог уже вполголоса, и пахло от него тем же воском и морозом с улицы, а ладонь у него была мокрая, точно такая же, как у меня.

— Ты сейчас брал не из себя, — разглядывал он мою руку. — В упор бил и видел, что у тебя