Читать книгу - "Двадцать два несчастья – 6 - Данияр Саматович Сугралинов"

— Договолились!

— Тогда слушай сюда, — сказал я и достал из кармана блокнот.

Написав инструкцию крупными печатными буквами, чтобы медсестры могли ему прочитать, я принялся объяснять устно:

— Когда выпишешься, будешь каждый день надувать воздушные шарики.

— Салики? — его глаза восторженно округлились.

— Три штуки в день. Это специальная гимнастика для легких, чтобы они снова стали сильными.

— А какого цвета надо салики? — задал, несомненно, самый важный вопрос Борька.

Я еле сдержал смех и на полном серьезе ответил:

— Можно любого. Но если будут желтые — то это лучше всего. Хотя и красные хорошо. Но только чтобы не синие. Синие — только в самом крайнем случае. Если желтых не будет. Ты понял?

Борька кивнул, мол, понял. А я продолжил:

— А еще будешь гулять: сначала десять минут, потом пятнадцать, потом двадцать — каждый день чуть-чуть побольше. И есть как следует: яйца, творог, курицу. Тебе надо окрепнуть, иначе как Пивасика на руке удержишь?

— Я сильный! — заявил Борька, хотя тонкая ручонка, сжимающая книжку, говорила об обратном.

— А станешь еще сильнее, — пообещал я. — Если будешь слушаться.

Потом я посмотрел на него и серьезно сказал:

— Выпишем тебя через три–четыре дня, так что таблетки допьешь дома. А через неделю придешь ко мне на осмотр. Все понял, Борис Иванович?

— Угу, — вздохнул Борька и вернулся к книжке с жирафом.

Я поднялся, поправил ему одеяло и вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь.

У сестринского поста я нашел дежурную медсестру и оставил назначения: антибиотик довести до конца курса, питание усиленное, контрольный рентген перед выпиской. Отдельно попросил проследить, чтобы мать при выписке была трезвая. Медсестра понимающе кивнула, ничего не переспрашивая.

Я вышел из палаты и столкнулся в коридоре с Ларисой Степановной, которая несла куда-то стопку историй болезни.

— Борька-то как расцвел, — сказала она негромко, остановившись. — А ведь привезли — я думала, не выживет. Синий весь, дышать не мог.

— Выживет, — коротко ответил я.

— Вы так-то ему жизнь спасли, Сергей Николаевич, — сказала она, глядя мне в глаза.

Глава 18

В столовую я спустился лишь ко второму часу дня — значительно позже, чем планировал.

Мужик с абсцессом на бедре, которому Ачиков три дня назад вскрыл нагноение, не давал снять повязку. Не из-за боли, а из принципа: считал, что рана еще не зажила и менять бинт означает «тревожить». Пришлось объяснять биологию грануляции на пальцах, а когда пальцы не помогли — на примере огорода: мол, если землю не рыхлить, она закиснет, и ничего не вырастет. Мужик задумался, сопоставил гнойную полость с грядкой, нашел аналогию убедительной и наконец сдался.

Больничная столовая занимала угловую комнату на первом этаже, рядом с прачечной. Два ряда столов, клеенка в клетку, алюминиевые кастрюли на раздаче и плакат на стене, утверждавший, что правильное питание — основа здоровья. Плакат был напечатан в прошлом веке, судя по шрифту и выцветшим помидорам, и сама столовая, похоже, с тех пор изменилась не сильнее. Но пахло вкусно.

Раздачей заведовала плотная женщина лет тридцати с круглым лицом и руками, привыкшими к тяжелым кастрюлям. Как со мной поделилась Лариса Степановна, это была Мария Ямашева — жена Йывана, утреннего моего пациента с плечом. Совпадение, очевидно, не было случайным: в Морках все приходились кем-нибудь друг другу — родственники, свояки, одноклассники или, на худой конец, соседи.

— Сергей Николаевич, вам щи или рассольник? — чуть заискивающе спросила она, уже поднимая половник.

— Рассольник, — выбрал я, вовсе не удивившись тому, что она знает мое имя.

Мария налила полную до краев тарелку с горкой перловки и крупными кусками соленых огурцов — и поставила на поднос. Рядом легли два куска хлеба, котлета, подозрительно плоская, и стакан мутно-коричневого компота из сухофруктов.

— Сергей Николаевич, — Мария понизила голос, наклонившись через раздачу, — а Йыван мой заходил. Говорит, с рукой у него что-то все-таки серьезное?

— Да не особо, — сказал я, взяв поднос. — Воспаление в суставе. Пройдет, если будет слушаться. Главное — никаких тяжестей правой рукой минимум месяц. Ни дров, ни мешков, ни камней.

— Дров? — Мария округлила глаза. — А зима? У нас же печка, Сергей Николаевич, газа нет.

— Значит, кто-то другой будет колоть. Сын, сосед, тесть, брат или сват, Мария. Если Йыван возьмется за топор раньше времени, плечо может сесть окончательно, и тогда операция в Йошкар-Оле, три–четыре месяца восстановления, и после этого он даже удочку в озеро летом не забросит.

Мария побледнела, крепче сжала половник и коротко кивнула. По глазам было видно, что топор из рук мужа она вырвет лично, если понадобится. Иногда жена пациента — лучший помощник доктора.

— Я передам и все проконтролирую, Сергей Николаевич, — заверила она меня тревожным голосом. — Спасибо вам.

Присев за дальний стол, у окна, я выглянул наружу. Окно выходило на больничный двор — пустой, с одиноким тополем и забетонированной площадкой для скорых.

Через пять минут напротив сел врач-анестезиолог Николай Борисович — в расстегнутом халате, с такой же котлетой и таким же мутным компотом. Мы молча кивнули друг другу. В больничных столовых не принято разговаривать первые три–четыре минуты: люди едят, а еда — дело серьезное, особенно когда до следующего перерыва может пройти шесть часов, а может и десять.

Николай Борисович доел котлету, вытер рот бумажной салфеткой и только тогда заговорил:

— Борьку видел, Сергей?

— Видел. Чистые легкие, температура в норме, аппетит появился. Через три–четыре дня выпишу.

— Хорошо. — Он помолчал, вращая стакан с компотом. — А ты знаешь, что завтра собрание?

Я посмотрел на него, и он ответил спокойным, но чуть усталым взглядом.

— Слышал, — кивнул я. — Чепайкин?

— Чепайкин, — подтвердил Николай Борисович. — И не только. Бабы из регистратуры, Лида, Фролова. Весь район гудит, Сергей Николаевич. Двести с лишним подписей, говорят. Что ты думаешь?

— Думаю, что мне от этого собрания ни тепло ни холодно. Александра Ивановна решит, как решит, и двести подписей для нее — что комариный укус.

— Может, и укус, — согласился Николай Борисович. — Только комар, знаешь, если в ухо залетел — спать не дает. А над ней еще министерство. И район.

Он допил компот, поставил стакан и поднялся.

— Я тебе так