Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

помолчал. Я сидел, у меня по груди шло то ровное, но не совсем лёгкое ощущение, которое у меня было третьего декабря, когда Добрынин мне в Ведринах первый раз объявил о представлении.

— Мезенцев.

— Да.

— Ещё одно. Крылов вчера приехал в наше новое расположение. Он сегодня с утра в штабе полка у Добрынина, по каким-то дивизионным делам. Вечером он у нас останется на ужине, который Добрынин будет проводить после вашей церемонии завтра. Вяземский тоже приедет из своего отдельного штабного поста — Добрынин его пригласил. Оба они будут на ужине. Это — знак, что в штабе полка и в штабе дивизии вас признают как офицера полка, а не как случайного младшего. Вы к этому готовы?

— Готов, ваше высокоблагородие.

— Идите.

Остаток шестнадцатого я провёл в подготовке к завтрашнему дню. Утренний обход со Ковальчуком — по новому расположению, где у нас местами окопы нужно было подкрепить с учётом того, что австрийцы в Перемышле с любой точки блокадной линии находились в пределах двух-трёх вёрст, и их артиллерия при случае могла доставать до нас. Ковальчук с Бугровом и Иваньковым работали над планом, который они вчера с моей помощью составили; я к полудню вышел на собственную работу — отнёс Леонтьеву сводку по сегодняшней телефонной проверке, зашёл в дивизионную санитарную к Ляшко с поручением Ржевского по Прокопенко (ему к полудню стало легче, морфий сняли, прогноз улучшился), и в конце дня — к пяти — сел у себя в хижине с пустым листом бумаги и чернильницей. Писать Лизе.

Я долго держал перо над листом. У меня в голове за прошедшие четыре дня — с нашего прощания в лазарете одиннадцатого декабря — в отношении неё ничего не изменилось, но и не прояснилось больше того, что я ей тогда за семь минут над чашкой чая у Прокопенко уже сформулировал. У меня к ней не было — ни определённости, ни неопределённости, ни ожидания ответа, ни чувства долга. У меня к ней было то, что у меня к ней и в четвёртом боксе было: узнавание равного.

Это надо было в письме передать.

Я писал медленно, по-гимназически разборчиво, как писал в ноябре семи семьям убитых.

'Глубокоуважаемая Елизавета Андреевна, пишу Вам из нового расположения моего полка под Перемышлем, куда мы пришли третьего дня после трёхдневного марша. Полк устроился, рота в порядке, я сам в сухой хижине, у меня есть буржуйка и чайник Фёдора Тихоновича. Штабс-капитан Ржевский в дороге выдержал, идёт к поправке; Прокопенко — Вы его помните — сегодня начал дышать легче, Ляшко снял морфий.

О себе Вам скажу коротко. На марше я думал о нашем с Вами разговоре одиннадцатого декабря не в форме конкретных мыслей, а в форме общего ровного фона. Ваше наблюдение обо мне, с которым я у Вас над чашкой чая согласился в его общей форме, осталось со мной. Я его в дороге не разрабатывал внутренне, но оно у меня в голове по-прежнему стоит как Ваш голос, спрашивающий у меня, какой я. Я сегодня — внутри этого Вашего вопроса — скажу Вам одну вещь, которую я в нашем разговоре не говорил: Я рад, что Вы меня об этом спросили. Мне стало от Вашего вопроса легче, не тяжелее. Это, возможно, противоположно Вашему ожиданию; но у меня в груди от Вашего «какой из них — Вы?» перестала давить та тесная вещь, которая у меня с октября не отпускала. Ваш вопрос её разрешил.

Про Перемышль Вам расскажу при другом случае. Он — больше, чем я его в голове видел по книгам. Он серый, медленный и очень тихий, как большой спящий зверь. Наш полк стоит в пяти верстах от его внешних фортов, в полосе блокадного кольца. У меня впереди — зима на этой полосе, потом, как я предполагаю, Карпаты. Это — обычная работа.

Завтра в одиннадцать часов мне вручают Георгия 4-й степени, о котором я Вам при нашем последнем разговоре не говорил, но который уже тогда был в процессе. Награждение будет в полковом строю, полковник Добрынин проведёт его лично. Я это пишу не ради хвастовства, а ради простого факта: когда у меня на груди завтра повиснет крест, у меня в голове — Вы знаете о нашем разговоре — будет он не как знак моего отличия, а как обязательство перед полком. Вам это уместно говорить, потому что Вы среди очень немногих людей, которые бы эту разницу поняли без моего дополнительного пояснения.

Жду Вашего письма. Мой адрес: действующая армия, сто двадцать девятый пехотный Бессарабский полк, четвёртая рота, прапорщику С. Н. Мезенцеву. Связь полковой почтой идёт примерно десять-двенадцать дней.

С уважением и с тем теплом, на которое мне у Вас выписана теперь отдельная строка, — Мезенцев, 16 декабря 1914 года'.

Я перечитал. Исправил два слова. Сложил лист в конверт, надписал адрес: «Бессарабская дивизия, санитарный отряд, сестре милосердия Черновой Елизавете Андреевне». Поднял конверт против света. Всё было готово.

Я сдал письмо Фёдору Тихоновичу, чтобы он его завтра с утра занёс на полковую сортировку. Ужин я ел в своей хижине — Фёдор Тихонович поставил передо мной горячую гречку и чай, я ел медленно, глядя на буржуйку. Вечер шёл ровно, без тревоги.

Перед сном я открыл свою тетрадь под свёрнутым запасным мундиром в ящике у буржуйки. Записал короткую строку:

«16 декабря 1914 года. Бумага о Георгии пришла из штаба армии. Завтра в 11 часов — церемония перед строем полка. Добрынин ведёт лично. Ржевский в лазарете, не сможет. Крылов и Вяземский приедут на вечерний ужин. Я сегодня написал Лизе первое письмо. Завтра оно уйдёт. Я ей в нём сказал, чем у меня крест будет — обязательством, не знаком. Она одна из немногих поймёт».

Закрыл тетрадь. Положил обратно в ящик.

Уснул я ровно.

Утром семнадцатого декабря — день моего Георгия — я проснулся в шесть. Фёдор Тихонович уже был на ногах. Он за полночи натопил буржуйку сильнее обычного, и в хижине к моему пробуждению было тепло.

— Сергей Николаич. Ваша парадная шинель.

Я встал. Он подал мне умывальник, горячую воду в тазу, свежее полотенце. Я умылся, побрился тщательно — у меня за день-два до марша отрастала лёгкая щетина, которую я обычно брил на третий день, но сегодня я её снял полностью. Побрился левой рукой, стоя у маленького походного зеркала, привязанного Фёдором Тихоновичем к доске стены.

— Фёдор Тихонович.

— Да,