Читать книгу - "Земля - Евгений Аверьянов"

делал то, что умею.

То, что не требует оправданий, кроме одного: это война.

И в войне самое милосердное — заканчивать её быстро.

Иначе она сожрёт всех. Включая тебя.

На двадцатом они ещё пытались думать логически.

На двадцать пятом — начали нервничать.

А когда пропавших и «внезапно павших» стало около трёх десятков, армия наконец перестала делать вид, что это совпадения.

Я видел, как меняется их походка.

Как меняется их строй.

Как меняется звук.

Появляется тот самый гул, когда тысячи людей не говорят, но думают об одном и том же: «нас режут».

Сначала они начали считать.

Прямо тупо, по-армейски: переклички, списки, сравнение с утренними отметками. Офицеры, оставшиеся в живых, бегали по колоннам с лицами, на которых было написано не «мы контролируем», а «мы не понимаем». Солдаты переговаривались шёпотом, словно громкий голос мог привлечь смерть.

Потом начались поиски диверсантов.

Пары дозорных уходили в лесополосы, прочёсывали кусты, проверяли овраги. Маги пытались сканировать местность — шарили по воздуху, по земле, по деревьям.

Я видел, как один из них поднимает руки, собирает поток, пытается «нащупать» чужую магию.

И ничего.

Потому что я не работал как маг, который оставляет следы, трещины, воронки и красивый эффект.

Я работал как человек с луком.

А обычные наконечники, похоже, не оставляли ничего, за что можно ухватиться стандартным поиском.

Ни вспышки.

Ни остаточного шлейфа.

Ни «подписи».

Глава 19

В какой-то момент маги начали ругаться между собой. Не громко — зло, сквозь зубы. Потому что для мага нет унижения хуже, чем признать: «я не понимаю, что происходит».

И тогда армия сделала то, что делает любая масса, когда ей страшно: сбилась плотнее.

Колонны сжались. Люди пошли почти плечом к плечу, телеги подтянули ближе к центру, кавалерию поставили шире по флангам. Появились дополнительные посты. Начали ставить больше факелов, больше света, больше глаз.

Как будто свет может остановить стрелу.

Как будто плотность может спасти от точечного удара.

Но самое важное произошло не с их строем.

С их лицами.

Я видел страх, который становится физическим.

Сначала он живёт в глазах — бегает, ищет опасность, пытается угадать. Потом страх спускается ниже: в шею, в плечи, в ладони. Люди начинают держать оружие так, будто оно — единственное, что удерживает их от падения.

Потом страх становится воздухом между ними.

Они перестают доверять тишине.

Тишина перестаёт быть «отдыхом». Она становится «тем кто смотрит».

И в этом месте армия начинает ломаться даже без боя.

Потому что бой — это событие.

А ожидание — это яд.

Я шёл рядом и чувствовал это как тепло от костра.

Не тепло — правильнее сказать: как давление, которое можно трогать пальцами.

Они даже не знали, что я так близко. Наверняка подозревали «отряд убийц», «невидимых магов», «порталы», «чужую диверсию».

Искали «угрозу».

А угроза просто шла по земле за ними, не прячась, не торопясь.

Я замедлился ещё больше.

Сел на пару минут на камень, подождал, пока колонна пройдёт, потом снова пошёл. Позволил себе даже воду допить спокойно, как на прогулке.

И в этом было не издевательство.

А демонстрация.

Если враг боится — он должен бояться правильно: не «возможно нас атакуют», а «нас атакуют, и мы ничего не можем сделать».

Я поднял лук снова, но уже не стрелял сразу.

Смотрел, как один из оставшихся офицеров отходит в сторону с двумя телохранителями, чтобы обсудить что-то. Они оглядывались, но делали это так, как оглядываются люди, которые ищут засаду — а не судьбу.

Я дождался, когда телохранители отвлекутся на шум справа.

Один выстрел.

Офицер падает.

Телохранитель бросается к нему, кричит что-то — и второй выстрел ложится уже ему в голову.

Третий дёргается, пытается поднять щит, но понимает слишком поздно: щит не спасает, если ты не знаешь, откуда летит смерть.

Я не стал добивать его.

Пусть живёт.

Пусть расскажет.

Мне были нужны свидетели. Не ради красивых историй. Ради того, чтобы страх дошёл до Чернова не в виде «они сильные», а в виде «это невозможно».

Потому что «сильные» — это про соревнование.

А «невозможно» — это паника.

Колонна остановилась. Поднялся шум. Маги снова начали сканировать. Кавалерия начала рыскать по краям, словно могла затоптать невидимого стрелка.

Они ничего не нашли.

И именно в этот момент я почувствовал, как в воздухе у них что-то ломается окончательно.

Они больше не думали «мы в опасности».

Они начали думать «мы уже мертвы, просто ещё идём».

И я — да, честно — наслаждался моментом.

Не как садист.

Как воин, который наконец вернулся туда, где всё просто: ты сильнее — значит, ты диктуешь темп.

Я опустил лук и пошёл дальше следом за ними, спокойно, размеренно, как будто это не армия отступающего императора, а караван, который я сопровождаю до дома.

И где-то впереди, в сгущающейся ночи, они начали ставить лагерь уже не как люди, которые отдыхают.

А как люди, которые прячутся.

И это было только начало.

К этому моменту они уже не просто шли — они существовали внутри собственного напряжения.

Армия Чернова больше не была колонной. Она стала сгустком. Люди жались друг к другу, словно плотность могла заменить уверенность. Щиты шли вперемешку с копьями, кавалерия потеряла смысл — лошади нервничали, всадники оглядывались чаще, чем смотрели вперёд. Маги шли кучками, почти сцепившись плечами, и это было самым показательным.

Маги, которые сбиваются в толпу, — это маги, которые боятся.

Я шёл сбоку, не прячась, не ускоряясь. Просто держал дистанцию. Иногда выходил чуть ближе, чтобы видеть лица. Иногда отставал, позволяя страху настояться, как вино.

И он настаивался.

Я видел, как один солдат резко обернулся, выхватывая меч, потому что ему показалось, будто кто-то идёт за ним вплотную. Видел, как другой начал бормотать молитву — не громко, а так, будто стыдился даже собственного ужаса. Видел, как офицер попытался выкрикнуть приказ, но голос сорвался, и он сделал вид, что просто кашлянул.

Армия ещё не знала, что с ней происходит.

Но она уже понимала одно: это не обычное преследование.

Я снова поднял лук.

Теперь стрелы летели реже. Я не хотел превращать происходящее в бойню. Мне нужно было другое — сломать остатки управления, добить нервную систему армии. Я выбирал тех, кто пытался взять инициативу.

Младший командир, который начал перестраивать строй — стрела.

Маг, который слишком долго держал купол над флангом — стрела.

Офицер связи, который ушёл в сторону, чтобы передать приказ —