Читать книгу - "Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин"

лицо. Бар — тридцать градусов тепла, дым, водка, пот. Улица — шесть, может семь, влажность, листья, бензин. Тело не успело перестроиться — кожа ещё тёплая, а воздух уже холодный, и в первую секунду это ощущалось как электричество.

Антон остановился. Достал сигарету из внутреннего кармана — последнюю в пачке. Зажигалка дешёвая, красная, с треснувшим колёсиком, огонь с третьего раза. Дым мешался с влажным воздухом — сизый в жёлтом свете фонаря, рваный, медленный.

Преображенская площадь. Суббота, почти полночь. Мокрые листья, бензин, старые фонари. Троллейбус качнулся на повороте, провода загудели, и площадь снова осталась пустой.

— Последнее тёплое место, — сказал Антон вслух, тихо, в дым. Выдох. — Последнее тёплое место в мире.

Синий прямоугольник в зрении. Почти пустой. Только где-то внизу ещё держалась тихая строка с конца вечера: какой-то субагент всё ещё открыт. Калькулятор молчал. Дело сделано, силы бережёт. Или нечего сказать. Или то, что нужно сказать, не помещается в формат.

У тебя амнезия. Ты даже не помнишь, что я тебя ненавижу. А я помню. За нас двоих — помню.

Антон затушил сигарету о бетонную урну и пошёл к метро.

Шаг, шаг, шаг. Без счёта. Антон не считал ступеньки. Считал другое: сколько раз мог обернуться и не обернулся. У двери. Когда Ленкина рука поднялась в зеркале. Когда за спиной засмеялись. Когда троллейбус на секунду закрыл бар и показалось, что за ним осталось всё, что он там бросил.

В голове тонкий гул, оставшийся от транса, — привычный, как помеха на знакомой линии. Затылок тяжёлый. В голове лежал чужой массив тупым весом. Не файлы, конечно, не байты, но вес был, и Антон его чувствовал.

И сейчас тоже: ветер донёс дым, и на секунду бар снова оказался за плечом.

Светофор зелёный, перешёл. Красный, тоже перешёл, потому что машин не было. Суббота, почти полночь, площадь пустая. Ноги были тяжёлые, а идти всё равно надо.

Что-то мокрое на лице. Наверное, ещё не остыл после бара. Антон провёл ладонью по щеке. Мокрая. От ветра, конечно. Ладонь он почему-то не убрал сразу.

Кухня тёти Гали в Барнауле, одной весной. Клеёнка на столе, белая, с выцветшими подсолнухами. Радио «Маяк» на фоне, голос диктора бубнил что-то про урожай. Чайник на плите, эмалированный, белый, с обгоревшей ручкой. Мать в халате — том самом, синем, с выцветшими розами, который был на ней столько лет, сколько Антон себя помнил.

Мать сказала: «Антон, ты себя береги. Один ты у меня. Один».

Антон тогда не знал, что ответить. Сказал «ладно» и переключил тему на Катю — как она в школе, какие оценки. Мать кивала, но глаза не переключились. Глаза остались на «один».

Сейчас чувствовал вес, которого не чувствовал тогда. «Один» — слово, которое мать произносила не как жалобу, а как факт. Медицинский.

Не звонил три недели. Знаю, потому что считаю. Последний разговор — ещё в сентябре, в те несколько тихих дней. С тех пор ничего. И звонить не буду. Времени полно, телефонные жетоны в кармане, автоматы на каждой станции. Голос у меня сейчас не для мамы. Этим голосом крадут у друзей и вытирают кровь с верхней губы рукавом куртки. Маме такой голос в трубку подавать нельзя. Она услышит. Мамы всегда слышат то, что не говорят. Даже через межгород, через полстраны гнилого кабеля — услышит.

Катя сегодня утром. Антон уходил на сисопку, Катя в коридоре, босая, в растянутой оранжевой футболке с полустёртой надписью, которую она носила третий год. Футболка была ей велика, по колено, рукава до локтей, горловина сползла. Катя стояла у стены, одной ногой на другой, как аист. Из коридора пахло чаем и чем-то из телевизора — нагретым пластиком и пылью.

— Надолго?

— До полуночи.

— Ок. Я буду ждать.

— Не жди, спи.

Катя пожала плечами — «я услышала, но сделаю по-своему».

Катя ждёт. Уже почти полночь. Позвоню из автомата.

Метро «Преображенская площадь». Внутри тепло, сухо, свет яркий после улицы. Кассы почти все закрыты, у стены телефон-автомат, серый, с чёрной трубкой на проводе.

Антон снял трубку. Тяжёлая, холодная, пластик шершавый от времени. Бросил жетон. Набрал домашний, семизначный. Диск щёлкал, возвращался. Антон ждал.

Один гудок. Два. Три.

— Да? — Катин голос, сонный, мягкий. Голос человека, которого разбудили, но который не обижается.

— Кать, это я. Прости. Задерживаюсь. Буду поздно. Не жди.

— Ой, Ант, ты где? Я уже ложилась.

— Да в баре. С ребятами. Сейчас еду. Через час буду.

Пауза. Антон слышал в трубке фон: тихую жизнь квартиры — гудение холодильника, или телевизор на минимуме, или ничего.

— У тебя голос странный.

Ещё пауза.

— Ты пил?

— Немного. Всё нормально. Спи уже, мелкая. Я тихо зайду.

— Ладно. Спокойной ночи.

Гудок. Катя повесила. Антон ещё секунду держал трубку — тяжёлую, холодную, — и положил. Снял ладонь. На ней осталось шершавое, остывающее ощущение. Катин голос ещё стоял в ухе.

Мелкая. Это слово ещё открывало ту версию Антона, которая приходит домой, снимает куртку, ставит чайник. Та версия была где-то внутри, далеко, за этим тупым весом в затылке и кровью на верхней губе.

Он сказал «мелкая» и «через час буду». Остальное осталось в трубке.

Билет в турникет. Тонкий, с магнитной полосой, чуть погнутый от кармана. Тринадцатый за этот месяц. Он не считал специально. Просто знал. Мозг считал билеты, как считал ступеньки, как считал отказы обернуться — автоматически, фоновым процессом, которого не видно в диспетчере. Турникет щёлкнул, планка отошла. Запах метро: металл, резина, что-то кисловатое, давнее, не менявшееся с шестьдесят пятого года.

Эскалатор вниз. На эскалаторе рефлекс включился — считать ступеньки. Антон не стал. Раньше бы считал автоматически, до самого низа. Сейчас — не хотел. Или рефлекс переключился на другой счёт. На отказы обернуться.

Из тоннеля потянуло тёплым — поезд шёл, гнал перед собой воздух. Гул нарастал. Свет фар. Двери открылись — пневматический вздох, резиновые уплотнители разошлись. Антон сел у окна. В вагоне мало людей — субботний поздний вагон, в котором каждый отдельный остров. Мужчина у двери в куртке, руки в карманах, смотрел в пол. Когда поезд дёрнулся, он прокашлялся сорванно, будто до этого долго орал на холоде. Женщина на скамейке, с сумкой на коленях, голова опущена. Спала или думала, или просто сидела, потому что дома ждать некого.

ЗАДАнИЕ ЗАВЕРШЕнО. ДАннЫЕ КЛАССИФИЦИРОВАнЫ ЧАСТИЧнО. ТРАнСЛЯЦИЯ ОПЕРАТОРУ ПРОИЗВЕДЕнА.

Данные классифицированы частично.