Читать книгу - "Возрождение Легенды - Антон Боярин"

уже занесён. Он подтянул меня выше, так что я встал на носки, и в темноте я почувствовал, как он заносит вторую руку.

Ребро мешало дышать. Ожог справа горел так, что правой стороны у меня как будто не было вовсе. Левая висела, потому что держать её на весу уже не выходило. И в эту секунду я не подумал ни о чём из того, о чём положено думать умирающим.

Я подумал: почему я не могу ударить его отсюда.

Мысль была нелепая, и в ней не было ничего от прозрения. Просто голова, которой оставалось три секунды, взялась за единственную задачу, какую умела решать, и стала перебирать по порядку, как перебирала всю жизнь.

Физика вкладывается в вещество при касании. Я делаю кость плотнее камня, а камень — тяжелее втрое. Всё это работает там, где моя ладонь лежит на предмете, и не работает дальше. Почему не работает?

Не потому, что мана не выходит наружу. Она выходит: я выпускал её из ладони и вёл нитью, и это была она, и она держалась в воздухе, и Направление водило её куда я хотел. Наружу она идёт. Значит, дело не в расстоянии.

Дело в том, что я всегда вкладывал её во что-то. В кость, в камень, в дерево, в чужое запястье. Мне нужен был предмет, потому что я думал, что Физика — это свойство предмета: вес, плотность, скорость. Свойство должно быть чьё-то. А если не чьё-то?

Кинетика — не свойство камня. Камень тяжёлый сам по себе, а кинетика появляется, когда он летит. Она не в камне. Она в движении.

Движение можно сделать без камня.

Я проверил эту мысль на всём, что помнил, и она сошлась везде. Канат у Воронова лопнул не оттого, что я его сдавил: я вложил в волокна движение, которого они не выдержали, и он разошёлся изнутри. Камень в беседке я утяжелил втрое затем, чтобы он шёл иначе и прошёл две головы навылет. Даже кость под кровью Кровина стала плотнее камня не сама по себе: я загнал в неё то же самое.

Всё, что я делал две недели, было одним и тем же действием, а предмет каждый раз оказывался посредником. Посредник нужен, когда не знаешь, как обойтись без него.

Озарения не было. Было ощущение, будто в голове встала на место последняя костяшка длинного счёта, который я вёл две недели, сам того не замечая. И громче всего в этом счёте звучало то, что вырвалось у меня из ладони в казённой комнате Академии и ушло в простенок, оставив трещину сантиметров в двадцать, — тогда я не понял ничего и решил, что тело сорвалось. Оно не сорвалось. Оно сделало это без предмета, и я не заметил.

Физика — не про предметы. Физика — про движение, а предметы просто оказывались под рукой. Я понял, как.

И вот тогда каналы у меня открылись все разом.

Это было больно так, как не бывает. Не удар и не жжение — растяжение: по всему телу, изнутри, будто в каждый канал одновременно втолкнули больше, чем он был рассчитан пропускать, и стенки пошли трещинами. Я почувствовал, как рвётся что-то в предплечьях, в груди, под ключицами, и как родовой дар кидается на разрывы прежде, чем я успеваю понять, что происходит. Тело меняло само себя, на ходу, под то, чего в нём вчера не было.

И вместе с этим я впервые за всю ночь перестал чувствовать ожог. Не потому, что он прошёл. Он никуда не делся, кожа от лопатки до локтя горела так же — просто на фоне того, что творилось с каналами, ожог перестал что-либо значить. Боль стала неважной, и от этого сделалось очень легко. Он всё ещё держал меня за горло, в полной темноте, и каналы у меня были открыты до предела — и я наконец сделал то, чего не мог сделать ни разу.

Я выпустил кинетику наружу.

Волна пошла от меня во все стороны разом. Целить я не мог: я не видел, где он стоит, и не знал, где стены. Я просто отдал всё, что во мне было, — весь запас, который оставался в каналах после ночи, — и отдал в один приём, потому что отмерять было нечем и некогда.

Это оказалось много.

Его пальцы сорвало у меня с горла, и меня отбросило назад и приложило спиной обо что-то, чего я не видел. Где-то слева и справа лопнуло стекло, посыпалась штукатурка, и я услышал, как она сыплется. Покров сорвало. Тьма разошлась клочьями.

В коридоре стало серо и мутно от пыли, и в этой серости я наконец его увидел. Он лежал в четырёх шагах, у стены, и поднимался на локте.

Немолодой, лет пятидесяти, широкий, в тёмном без всяких знаков. Лицо у него было совершенно спокойное. Он смотрел на меня снизу вверх без всякой злости, сосредоточенно, чуть сузив глаза, и я решил, что он пересчитывает заново то, что до сих пор считал решённым.

Он собирал покров заново. Я видел, как воздух вокруг него начинает густеть. Второго раза я бы не пережил, и потому не дал его.

Кинетический удар — это та же волна, только собранная в одну сторону, и понял я это в ту же секунду, в которую сделал. Думать было нечего. Знание пришло вместе с аспектом целиком, готовым, как приходит умение ходить.

Я ударил.

Воздух между нами прошёл коротким плотным толчком, и Мастера Тьмы вбило в стену. Стена была капитальная, в три кирпича, и она подалась. Я слышал, как хрустнуло, и не мог бы сказать, что именно, — стена или он. Покров погас окончательно.

Он остался сидеть у стены, и голова у него лежала на плече под тем углом, под каким живые её не держат. Я стоял посреди коридора, шатаясь, и смотрел на него, и на мне не было ни одной целой мысли.

Потом дар потянулся. Он проснулся сам, как просыпался над Кровиным и над Цеповым, и пошёл к телу — и на середине дороги упёрся.

Там нечего было брать.

Я стоял и чувствовал это очень отчётливо: дар шарит по мёртвому и не находит ничего, что мог бы взять. Ни сгустка, ни узла, ни того белого, что поднималось над теми двумя.

А потом дом начал складываться. Я не сразу понял, что это я.

Сперва посыпалось сверху — крупно, кусками, — потом где-то в глубине здания раздался звук, которого я никогда прежде не