Читать книгу - "Небудущее - Владимир Сергеевич Березин"

Вернее, одна треть.

* * *

Они похоронили поляка через два дня. Вертолёт мог прилететь разве что через месяц, и то если не помешают дожди. А пока врач и Дмитрий Игоревич раздали местным женщинам муку, чтобы они свершили свой погребальный обряд. Как ни странно, даров никто не взял, и пан Пшибышевский лёг в африканский суглинок лишь под молитву, прочитанную врачом. Дмитрий Игоревич молчал, а про себя подумал с грустью: «Вот они, ляхи… Ай, ай, сынку, помогли тебе твои ружья?..»

Но вот прилетели птицы с севера.

С каждым днём их прилетало всё больше, и Дмитрий Игоревич весь был погружён в работу. Он описывал уже окольцованных птиц, взвешивал их на пищавших без умолку электронных весах, дул им в затылок, ероша пёрышки, чтобы узнать возраст, и совсем потерял счёт дням. Поэтому он не сразу понял, что говорит ему вечером Пьер Робертович.

– А? Что? Что с могилой?

Оказалось, что могила метеоролога пуста.

Даже не сжившись с Африкой так, как Пьер Робертович, Дмитрий Игоревич понял, что это конец.

Колдун придумал для развлечения что-то, что гораздо хуже его доморощенного социализма и капитализма.

И точно, когда они вышли к берегу озера, то увидели своего товарища.

Мёртвый пан Пшибышевский ходил по берегу и кормил птиц своим мясом. Метеоролог отщипывал у себя с бока что-то, и птицы радостно семенили к нему.

Врач и орнитолог смотрели на озеро, которое было покрыто пернатым народом.

Задул холодный ветер с гор, и птицы сотнями начали подниматься.

Правда, некоторые падали обратно, едва взлетев.

Даже издали было видно, какие они больные.

(бытописатель)

Никакой правдивый бытописатель не позволит себе сказать, что случайность изгибла, когда она стоит крепче и действует язвительнее, чем когда-либо.

Михаил Салтыков-Щедрин. Письма к тетеньке

Мальчик стоял у окна, рассеянно глядя на дождь.

Дождь наполнял всё пространство двора мелкой холодной пылью, не оставляя ничего воздуху.

Холодный дождь заливал родной двор мальчика и был вечен, как этот двор.

Серые стены, лестница на крышу, высокий брандмауэр, ещё одна крыша, уставленная дымоходами, за ней другая – всё было родное и вечное.

Дворы были свои и дворы страшные. Своих было два – этот и соседний. Страшные окружали двор мальчика, ими был полон город.

Мальчик очень хорошо помнил один из них, на Большой Подьяческой, мимо которого он ходил как-то с бабушкой. Тот двор был особенно страшен и вечен, узкий и длинный, без окон, шириной в три шага, через узкую небесную щель которого на грязный асфальт сейчас, наверное, тоже опускается вода, заливая всё вокруг – мусорные ящики, ржавый автомобиль, комки бумаги…

Дворы ещё делились на те, в которых что-то растёт, и дворы, в которых не может расти ничего.

Двор мальчика был хорош тем, что в нём росли два дерева. В нём тоже пахло горелым мусором, жаренной на подсолнечном масле картошкой, кошками и мочой. Пространство двора было покрыто наледью и оттого казалось неровным.

Но это был его двор, обжитой и свой.

И он не был страшен.

* * *

Мальчик жил с бабушкой. Они понимали друг друга с полуслова, и оттого в школе мальчик прослыл молчуном.

Но бабушка умерла.

Соседняя комната, бабушкина, была уставлена коробками.

Соседка и толстая родственница из Москвы ушли куда-то, и теперь мальчик был один, а между тем квартира жила своей размеренной жизнью.

– Люся, я случайно взяла две булки. Не нужно ли вам одну? – громко сказала соседка в кухне.

Соседка любила беседовать – о незначащих вещах.

Ещё она любила чужих гостей.

К ней самой никто не приходил, и жила она в совершенно пустой комнате, свободная от воспоминаний. Так мальчик и не узнал, чем она занималась в своей прежней жизни и отчего всю ночь из-под её двери пробивалась узкая полоска света, исчезая лишь наутро.

Только однажды, в канун католического Рождества, которое бабушка строго отличала от православного, соседка зашла к ним по какой-то надобности и осталась пить чай.

Мальчик, притаившись в соседней, проходной комнате, слушал их разговор.

– Вот сейчас вспомнила, – сказала вдруг соседка. – Ровно пятьдесят лет. Какая же я старая! – это она произнесла без выражения. – Всё надо записывать…

Соседка говорила ясно и чётко, безжалостно выговаривая слова:

– Мы тогда собрались на его день рождения, и я сидела в углу, разглядывая гостей. Отец, как и все, смеялся, шутил, но внезапно я увидела именинника, стоящего в стороне. Меня тогда поразил его взгляд. Он смотрел на своих товарищей и их жён, как смотрит на свою печь повар, внимательно и цепко, проверяя, не убежало ли молоко и не пригорела ли каша… Впрочем, вам этого не понять.

Бабушка, молча кивая, соглашалась с ней, и мальчик, стоя у своего окна, тоже соглашался: нет, не понять.

* * *

В гости к бабушке приходил их родственник в железных очочках.

Он говорил, сжимая длинными пальцами виски:

– И не поверите ли, всё хочется записать, всё необходимо записывать… Я не писатель, а бытописатель. Быт съедает меня… Я описываю быт – кто захочет это всё читать? Это всё слюняво, по́шло, господи!..

– Ну-ну, – говорила бабушка. – Держите себя в руках, Костя.

* * *

Родственников было мало.

Была лишь какая-то загадочная тётя Хина.

Она жила за городом, и телефона у неё не было. Кем приходилась она бабушке и вообще была ли ей родственницей – неизвестно. Её имя произносилось как синоним чего-то далёкого, а может, и несуществующего.

– Ах, опять мы не поздравили тетю Хину! – иногда огорчалась бабушка. – Надо будет её как-нибудь навестить.

Остальные родственники жили в Москве.

Московских родственников мальчик не любил. Они наезжали летом, в июне. Высокого молодого человека, завитого как баран, с толстыми ярко-красными губами, мальчик просто ненавидел. Он приезжал каждый раз с новой девушкой, и им стелили на диване, где всегда спал он, мальчик. Тогда мальчику приходилось ночевать в проходной комнате, всю ночь слыша приглушённые вздохи.

Когда они уезжали, бабушка открывала сервант, похожий на огромного медведя, и долго перебирала какие-то бумажки и фотографии. Потом, вздохнув, она отправлялась курить к соседке. Курила бабушка много и только «Беломор». Она вообще не следила за своим здоровьем, но мальчик не помнил, чтобы она болела.

А теперь она умерла.

* * *

Бабушка умерла, и надо было сообщить об этом тёте Хине.

Мальчик нашёл адрес в телефонной книге, где рядом с ним был изображён загадочный рисунок из неровных квадратиков, и стал собираться