Читать книгу - "Песня штормов. Побег - Роман Г. Артемьев"

погоду, не используя заклятий. Последнее, правда, с некоторым трудом, желательно ближе к Самайну. Анна никогда не использовала дар в полную силу и не собиралась проверять себя сейчас — не в городе, полном людей, с кучей наблюдателей, в относительной близи от крупного прохода в Царство.

— Твой дядя Вильям был хорошим певцом, — неожиданно вспомнил Хингем. — Однажды бурю у берегов Бромме устроил, два фрегата потопил. Тогда наши с бромийцами воевали.

— Я его не помню совсем.

— Ещё бы! Тебе два года было, когда его та мантикора ужалила. Чуть-чуть не донесли, на алтаре его бы откачали…

Дядя Джон являлся старшим из ближнего круга Анны и, пожалуй, единственным, достойным её безоговорочного доверия. Его — теперь — можно было бы назвать хранителем наследия, носителем традиции. Он застал времена силы Стормсонгов, видел деда и прадеда Анны, рос вместе с её отцом, помнил других родичей. Возможно, именно поэтому не изменил, как остальные вассалы. Всё-таки с тех пор, как Харальд Стормсонг дал приют вдове сквайра Хингема с двумя детьми, прошло уже три века, чувство благодарности успело забыться.

Или, возможно, его преданность имела рациональное объяснение. Хингемы отличались феноменальной невезучестью в отношении денег, вот просто всегда пролетали. Сами они грешили на проклятье, все попытки снять которое или хотя бы идентифицировать заканчивались провалом. Последнюю предпринял отец Анны:

— Тот мастер-малефик ничего не нашел.

— В гробу мы видели чернявого! После его отъезда отец решил капусту сажать и продавать. Тогда в Бирме на верфях флот строили, еды требовалось много, все туда возили и продавали. Капуста! Что проще — сажай, поливай, собирай и в город вози! Щас! Непонятно откуда объявилась гусеница, которая все посадки сожрала. Причем только у нас, соседей не тронула!

Подобных историй он мог рассказать много. В каждом поколении Хингемы предпринимали пару-тройку попыток разбогатеть, проваливались и клялись больше никогда, ни-ни! Что характерно, в проклятье верила вся марка, очень Хингемам сочувствовавшая. Некоторые наоборот, завидовали — по сравнению с неизбежной гибелью первенца или прогрессирующей слепотой жизнь в бедности не казалась страшной. Да и что за бедность? Стормсонги о вассалах заботились.

Ближе к полуночи леди приказала Мэри перестать мельтешить, усадила по левую руку и принялась разрезать гуся. Конечно, слуг за один стол с хозяевами не сажают, но в марке жили старым укладом, дозволявшим многое из того, что современное дворянство считало немыслимым. Кроме того, в ночь Самайна обычные правила не действовали. Поэтому служанка сидела рядом с госпожой, слушала истории старшего вассала и перешучивалась с Родом, намекая на какую-то Грету. Подросток краснел, бледнел и косился то на дядю, то на Анну. Те делали вид, будто ничего не замечают.

Собственноручно разлив вино по кубкам, леди подняла первый тост:

— Пусть предки слышат — мы живы и помним о них.

Не совсем по традиции. Ну так и они не дома, а на чужбине.

— За возвращение! — огласил второй тост сэр Джон. — Верю, однажды мы накажем предателей!

Одаренные чувствовали прибывающую силу, она вливалась в них, струилась по кольцу сидящих вокруг стола людей. Даже Мэри, обычный человек, ощущала воздействие — может быть, лучше, чем остальные. Её лицо покраснело, глаза блестели, безо всякого вина она выглядела хмельной. Магия странно действовала на неодаренных, в чем-то сильнее, в других областях слабее, сравнительно с магами.

Повинуясь внезапному порыву, Анна подняла руку, формируя один за другим три фигурки. Она не могла сказать, почему вдруг решила одарить близких. Что-то, пришедшее из глубины, подсказало, и она повиновалась. Юная магичка никогда не была хороша в созидании льда, криокинез давался ей хуже, чем работа с металлом, но сегодня действие получилось идеально. Над ладонью последовательно сложились из белоснежных кристаллов кошка, меч и чайка. Каждая фигурка тускло сияла, преломляя лучи сиявшего в камине огня.

Вздрогнув, словно проснувшись, Анна с удивлением посмотрела на маленькие талисманы. Проверила их, с легким шоком ощутив на ладони вечный лёд — капельки стихии холода, воплотившейся в материю. Наверное, не стоит удивляться, всё-таки эта ночь меняет любые правила, ненадолго отменяя незыблемые законы и позволяя невозможное…

Фигурки были розданы, и приняты с благоговением. Маленькое чудо показалось уместным, подходящим для праздника.

— Пора, — услышав, как взвыл ветер за окном, посмотрел на девушку сэр Джон. — Скоро полночь. Самое время.

Анна кивнула, откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Что спеть? Какая песня будет услышана, и в то же время не обернётся зовом? Прославит предков, понравится им, но не прорвет истончившуюся границу между тем миром и этим? Из местного, привычного, ничего не подходило. Зато пришедшая извне память подкинула слова на чужом языке, словно написанные для последней из рода воинов-магов.

— На чужих берегах

Переплетение стали и неба

В чьих-то глазах

Переплетение боли и гнева

Звук наполнял помещение, выдавливаясь на улицу сквозь щели. Люди застыли, потрясенные. Песня проходила сквозь них, заставляя кости вибрировать в такт, оставляя после себя свет, силу. Она прикасалась к душе, минуя лишнюю смертную оболочку, трогала её невидимыми нитями, наполняла энергией, меняла, подстраивала под себя.

Хэээ-й о!

Взрезаны вихри узорами крылий.

В вое ветров

Мы слышали песни последних валькирий!

С грохотом распахнулось окно, в проём ворвался свистящий ветер. Мгновенно замолчавшая, вскочившая на ноги Анна развернулась. Сначала она не поняла, что видит, и только спустя пару секунд поняла — один из духов проявил себя. Принял видимый людям, не одним лишь одаренным, облик. Редкость, вообще-то, обычно они не считают нужным изменять себя хоть сколько-то. Только желая поощрить или растерзать смертных, показываются им на глаза.

Сейчас, похоже, гость пришел с благими намерениями. Серебристое вытянутое тело, видимое сквозь каменные стены, сделало несколько кругов вокруг дома, а затем поблекло, растворилось в воздухе, словно его и не было. Должно быть, он находился поблизости меньше минуты.

Воцарилась тишина, прерванная дядей Джоном.

— Слишком хорошо, миледи. Лучшее, что я слышал. Но больше не надо. Не сегодня.

Голос у него был странный. Слегка сдавленный, то ли от страха, то ли от восторга, а скорее всего, и от того, и от другого. Впрочем, пробежав взглядом по лицам ближников, Анна увидела — появление духа ошарашило всех. Больше всего оно подействовало на Мэри, сейчас смотревшую на неё выпученными глазами, с мелко подрагивающими губами и такими же пальцами, непрерывно осенявшими владелицу священными знаками. Родерик, из-за возраста опасности не осознавший, выглядел восторженно.

Дядя Джон задумчиво поглядывал то на окошко, то на девушку, волей