Читать книгу - "Фальшивый слон - Владимир Валерьевич Покровский"

пару знаков после занятой, а этого уже было достаточно. Когда Эдуард ее запустил, его ждало разочарование, которое можно было бы воспринять как закономерное — компьютер честно отслеживал предписанные теорией значения, и аверс с реверсом, по достижении некоего достаточно большого числа бросков, выпадали, как им и следует, с равными вероятностями, то есть по 50 процентов каждому.

Лег семьсот назад, если не ошибаюсь, жил такой очень интересный человек, известный нам как Уильям из Оккама философ, теолог и так далее. Он, как говорят энциклопедии, много чего напридумывал, но оставил главное — «закон бережливости», который потом обозвали бритвой Оккама. Неизвестно, когда точно он умер и где вблизи Мюнхена был похоронен, по, говорят, па могильном камне его были выбиты слова: « What can be done with fewer is done in vain with more«. Вообще-то, по тогдашним правилам, этот закон следовало писать на латыни, я тут в Интернете нашел, и звучал бы он так — Entia non sunt multiplicanda sine necessitate. По-английски все-так и лучше звучит, стихами, а по-русски более или менее точно переводится как «То, что можно сделать с меньшим количеством предположений, бесполезно делать с бОльшим».

Семьсот лет — это вам не чихнуть, поэтому сегодня бритва Оккама звучит несколько иначе — что-то наподобие «Не выдумывай новых сущностей, если явление можно описать с помощью уже имеющихся». Про сущности Уильям из Оккама вообще не упоминал. Это его упущение. Искажение первоначальной мысли древнего философа мне кажется правильным — на его законе бережливости строится вся сегодняшняя наука, так раздражающая любителей перевернуть мир. По отношению к чайнику Эдуарду это звучит примерно так — не придумывай, что ты можешь управлять вероятностью, если твои несчастные 0,54 можно объяснить по-другому, без привлечения барабашек разного рода.

Но Эдуард, повторюсь, был по большому счету все-таки чайником — теоретически признавая абсолютную и полную необходимость в бритве Оккама, он все-таки не отвергал наличие в мире еще неизвестных сущностей и, больше того, всячески старался их обнаружить. Поэтому, когда он уже придумал вполне приемлемые объяснения своим 54 процентам, когда, морщась и посыпая голову пеплом, он уже был готов отказаться от своей идеи управлять вероятностями, прочитал он в одном математическом журнале статью коллеги (фамилию забыл, но не русский), знакомого ему по паре международных конференций, очень авторитетного и весьма цитируемого математика, который тоже столкнулся с чем-то подобным и родил некую идею о разнице между реальным и компьютерным мирами в смысле теории вероятностей.

Чтобы не потерять имиджа и не прослыть сумасшедшим, что означало бы для него потерю грантов и приглашений на конференции, этот его коллега изложил свою теорию или, скажем, сомнения в теориях предыдущих и устоявшихся, туманно, вскользь, в виде недоуменных вопросов и ни к чему не обязывающими вопросами.

Но этого хватило, Эдуард воспрял. Он написал коллеге электрическое письмо, тот ответил, причем в ответе был куда более откровенен, даже, скажем так, разъярен, и сомнения свои выразил в виде умопомрачительной гипотезы, которую я не понял принципиально.

Это мое упущение, тем более обидное по той причине, что в дальнейшем гипотеза оказалась неверной, она, по словам великого Бора, была «недостаточно безумной, чтобы быть верной». Но она подтолкнула Эдуарда к идее, которая уже давно и мучительно формировалась в его мозгу — ну, вы знаете это чувство, когда ты никак не можешь вспомнить человека, которого недавно видел в трамвае, и ведь главное, что он с тем же недоумением смотрел на вас. И вдруг бац — да вот же оно!

Поскольку я, при всем своем высшем техническом, дальше интегрального и дифференциального исчисления, науку математику превзойти не сумел, а что превзошел, благополучно и безо всякого сожаления тут же и позабыл, то опять же эту гипотезу пересказать не могу, могу только сказать, что в ней Эдуард попробовал математически определить такую вещь, как желание. С одной стороны, решительно заявляю — я до сих пор не представляю, что это можно определить математически и вообще уверен, что невозможно. С другой... черт его знает — математика вообще имеет патологическую тягу к обращению с эфемерными величинами.

— Мир, — говорил Эдуард, — имеет, как известно, одиннадцать измерений, одно из них время. Не удивляйтесь (я не удивлялся, я давно об этом слышал, таки все-таки научный обозреватель), это потому что семь измерений при Большом Взрыве, Бигбэнге, грубо говоря, свернулись в спиральки квантового размера и теперь их глазами не пощупать. Мне всегда интуитивно мешало это число, «одиннадцать» — должно быть все-таки десять. Когда я прочитал отчаянное письмо моего коллеги, то понял то, что давно, в сущности, знал из квантовой космологии — время потому и представляет загадку для нас, что его нет, что это измерение несуществующее, субъективное. Оно существует только для организмов, систем даже не разумных, но способных «осознавать» свое передвижение из точки в точку этого самого десятимерного безвременного пространства, неважно, что семь измерений, якобы в результате Большого Взрыва, свернулись в тугие спиральки квантового размера.

Но для Эдуарда становятся интересны организмы посложней, уже обладающие системой целей, системой желаний (это, по Эдуарду, отнюдь не одно и то же) и хотя бы рудиментами памяти.

— Мир — это не что-то движущееся, — втолковывал он жарко (здесь идет минимально и чисто грамматически отредактированная расшифровка из диктофона, который я включил, когда стало интересно — Эдуард благосклонно кивнул). — Это огромный, бесконечный набор бесконечных наборов из застывших мгновений, между которыми такие организмы передвигаются. Представьте себе колоду десятимерных карт, где есть абсолютно все варианты для таких застывших миров — и с вами, и без вас. Вот на одной из карт вы. В какой-то момент, под воздействием какой-то силы, уж не знаю, какой, хотя подозрения имеются, вы перескакиваете с карты на карту — не на любую, конечно, а только на ту, где вы тоже есть. Допустим, эти перескоки хаотичны и, разумеется, не соответствуют ни вашим желаниям (скажем, покушать или присоединить к свободной валентности атом водорода), ни вашим целям. Тогда в подавляющем большинстве случаев вы быстро умираете, то есть перескакиваете в мир, где вас нет и время для вас останавливается, либо силой собственного желания (здесь я не понял, но подумал, что он имеет в виду именно свое математическое определение желания) изменяете путь, по которому идут перескоки с карты на карту. В хаосе это сделать легко — пока вы один и ничьи желания не вступают в противоречия с вашими. Вы Бог, вы бессознательно, или потом почти бессознательно, начинаете творить физические