Читать книгу - "Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская"

И тут мне стало страшно. Я не боялась его, не боялась будущего – боялась того, как легко привязываюсь к людям. Как я уже боюсь его потерять. И Хенсу вместе с ним.

Двери отворились, и я резко обернулась. Девушка с серыми глазами уже стояла на пороге, как будто услышала мои мысли. Я приложила палец к губам – Хенса поняла без слов – ее взгляд упал на спящего Хафру, и она кивнула, едва заметно, с одобрением.

Потом обернулась и почти беззвучно шепнула кому-то за дверью приказ.

А я все еще стояла – в руке кусок хлеба, на сердце тревога, и в груди – странная, неуместная… надежда.

Меня отмывали полвеневета. Камень подо мной был холодный, скользкий от воды и крови, которую уже было не отмыть – она въелась в мою память навсегда. Трое служанок обливали меня теплой водой, терли люфой, смывали, счищали с меня саму смерть. Я сидела молча и все время вспоминала: Латтанию, свой дом, внутренний двор, виноградные лозы, косские одежды, которые нам привозили с эльдерского острова. Все сравнивала. Все пыталась понять, где кончается прежняя я и начинается новая.

Когда тело, наконец, перестало пахнуть кровью, мне поднесли платье. Голубое, легкое, сдержанное. Оно обтянуло меня идеально, будто было сшито по моему телу.

В Масерии мода, как и взгляды, – тоньше, острее, опаснее. Все обманчиво простое. Мне это начинало нравиться. Латтанская пышность казалась теперь вульгарной и детской.

Украшения оказались самым долгим этапом подготовки. Браслеты, ожерелья, пояса, серьги – все из золота и лазурита, все тяжелое, звонкое. Когда одна из женщин склонилась ко мне с бритвой и предложила сбрить волосы – я резко отдернула голову.

– Нет. Никогда.

Лучше я буду полоскать голову в яде и травить вшей, чем расстанусь с волосами. Пришлось натягивать парик прямо поверх них. Он оказался тяжелым, как корона. Волосы длинные, струящиеся, спадающие на плечи – как у богинь на храмовых фресках. Затем подошла служанка с кистью, начала аккуратно рисовать черные линии на веках. Наконечник щекотал кожу, но я сидела неподвижно.

Передо мной вдруг появилось зеркало – золоченое, с ручкой в виде лика Хатхор. Я взглянула в него – и не узнала себя.

Из-под тяжелого парика выглядывал хрупкий, почти забытый осколок той, кем я была. Лицо с усталым, пустым взглядом и еле уловимой, болезненной гордостью. И все же темно-зеленые глаза стали неестественно выразительными на фоне легкого загара. Черты лица осунувшиеся, но в них появилось что-то новое. То, что раньше не принадлежало мне – величие. Не по крови, не по имени, а от пережитого.

Я провела пальцами по линии подбородка. Щеки розовели от румян, губы казались чуть припухшими от красителя. И мне – впервые – понравилось мое отражение. Худая, вытянутая, я казалась себе как никогда женственной. Обычно мои плечи были мощнее, а живот плотным от еды и тренировок. Сейчас же я выглядела суше. Я стала старше. Стала… другой. На мать никогда и не была похожа, а на отца теперь все меньше и меньше.

Кивнув слугам в знак благодарности, я направилась к ложу, где все еще спал Хафра. Служанки тихо покинули царские покои. Хенса ушла еще до того, как начались сборы: я просила ее проведать мою мать. Сердце сжалось от тревоги – что она обо мне думает? Как себя чувствует? Я всем нутром ощущала стену между нами.

Я склонилась над Хафрой. Он дышал ровно, почти беззвучно. Но его лицо даже во сне было напряженным – он все еще с кем-то сражался. Я провела ладонью по его щеке.

– Хафра… – шепнула я, голос немного сипел. Как бы мне ни хотелось оставить его тут, дать выспаться, я пообещала никуда без него не уходить. А я привыкла держать обещания.

Он вздрогнул, распахнул глаза, – и замер. Пару мгновений просто смотрел не узнавая. В парике, с густыми тенями на веках, я и сама едва себя узнавала. Спросонья его взгляд метнулся по моим глазам, лицу, шее.

– Пора, – сказала я спокойно, и от своего же голоса внутри стало холодно.

В коридоре к нам тут же присоединились стражи – те самые, что стояли у дверей, – склонившись передо мной в знак почтения. Их движения были четкими, отточенными, как у людей, знающих, что выбор богов – закон.

Среди них я заметила ваджа Кеметимиба. Он бросил на меня внимательный, колючий взгляд: не дерзкий, но цепкий. Его лицо оставалось непроницаемым, но глаза выдавали – он оценивал.

Он жестом указал мне путь к окну явления.

Там, в золотом утреннем свете, уже стояли моя мать, Менхеперра и, чуть поодаль, Хенса. Как только мы с Хафрой ступили в поле их зрения, они опустились на колени. Без слов. Слаженно и быстро.

Я кивнула им – сдержанно, как подобает правителю. Взгляд мой задержался на матери. Уголки ее губ дрогнули.

– Верховный жрец, – произнесла я негромко, приглашая мужчину пройти к окну со мной.

Мама, не проронив ни слова, положила свою руку ему на локоть и подняла на меня пристальный взгляд. В ее глазах было столько слов – ни одного не было сказано. Как же я хотела с ней поговорить. Отец нас предал, брат мертв, мир перевернулся, а мы все еще молчим. К тому же создавалось ощущение, что она меня боится. Почему она пыталась сбежать из храма? Неужели думала, что я способна ее убить?

Я шагнула вперед – к окну явления, в поток утреннего света и воздуха, наполненного ароматом ладана и свежести. Подо мной растекалась толпа людей. Масерцы. Теперь это мой народ.

Люди затихли сразу, как только я появилась. Это молчание не было пустым – в нем таилось напряжение от ожидания. Сотни глаз поднялись ко мне, и живот скрутило.

Я привыкла к вниманию. Вокруг отца всегда было людно: послы, преторианцы, сенаторы, рабы. Он умел говорить с людьми. Часто выводил нас – всю семью – на балкон или в Сенат, чтобы произнести свои речи. Мы стояли рядом, но я тогда была лишь тенью. Фоном. А сейчас… все изменилось.

Я стояла в центре. Одна. Без отца и права на ошибку.

Как предугадать реакцию толпы? Кто в ней меня ненавидит? Кто готов убить? Сердце стучало в висках. Остро, болезненно, будто что-то внутри противилось роли, в которую я вживалась. Но я не шелохнулась и не отвела взгляда.

Пусть видят свою новую величественную царицу. Пусть, даже если под этой