Читать книгу - "Разбой - Петр Воробьев"

Тем временем, Хлебник и Немир сняли барашка с огня, взгромоздили его на блюдо, и принялись укладывать вокруг чеснок и киёму. Наконец, Немир посыпал овощи укропом, и помощник корчмаря с пивоваром потащили блюдо к столу.

– Хлебник! – обрадовался Келио. – Мёд привёз? И кашайское горькое?

– Горького могу тебе уступить два бочонка…

Пивовар не успел закончить, потому что Самбор вскочил с места:

– Так ты Хлебник старый йомс?

– Какой же я старый, я в самом соку! – возразил Хлебник. – Стой, ты…

То ли учёный, то ли лётчик неожиданно отвесил поклон:

– Самбор, сын Мествина. Пальнатоки с Фюна…

– Всё знаю, – пивовар поклонился в ответ. – Товарищи из Йомсборга телеграмму прислали.

– Я сберёг лук Пальнатоки…

– Лук теперь твой, ты ему славу принёс. И вот еще что. Келио, вели Немиру один бочонок горького укатить в холодильник, а второй мы сейчас и опорожним, в честь Пальнатоки и Самбора, что за смерть его отомстил, – йомс на покое прибавил голос. – Гости добрые, сдвигайте столы! Будем пить память Пальнатоки с Фюна, йомса, верного клятвам!

– Дело! – Самбор клацнул кружкой по столу.

Последовали одобрительные крики и грохот. Один из лётчиков ухитрился расколотить свою кружку.

– Что встал, дуй разгружать! – негромко окрысился Келио на Немира, хватая из-за стойки полотенце.

– Ама́ттан поможет, – добавил Хлебник.

Грузовичок с пивом и мёдом стоял в переулке за корчмой, как раз напротив чёрного хода. Это был энгульсейский «Фодден», как гласили бронзовые руны на расписном паровом котле, находившемся там, где у современных машин полагалось торчать теплообменнику. На подножке сидел Аматтан кочегар, облокотясь на вычурное двухаршинное колесо, куря длинную трубку, и читая в свете карбидного погрузочно-поискового фонаря «Моряк Севера».

– Что в дённике пишут? – справился Немир.

– Кругом беда, оба́че. Северо-западный путь замёрз, с Игиниитына́х-острова дев в угон берут и на Серес-остров везут, за Завечерним морем чолдонцы лютуют, вончегорский космодром взорвали, «Тихомыслову мудрость» сожгли, Траско Добинский, и тот ногу сломал.

– Да пёс с ним, с Траско, всё позор, а не вратарь! «Тихомыслову мудрость»?

Знаменитый стратонаос, построенный в Альдейгье, служил первой ступенью для запуска в космос ракет снабжения на Драйген.

Аматтан сунул в свет фонаря разворот дённика с фотографией, где пламя пожирало огромную китовидную форму, окружённую лесами:

– Как раз оболочки для гелия меняли, корабль и взлететь не смог. Губители, обаче. На Драйгене голод теперь начнётся.

– Дай-ка гляну?

Взгляд корчмаря в учении упал на один из рунных столбцов под фотографией.

Самыми тяжкими преступлениями они искони считали поедание рыбы и птицы, но с недавних пор Мудрило Страшный добавил к этому списку езду на небритом яке. По-прежнему идут споры о том, почему чолдонцы оставили степи к югу от Девятиречья, место своих всегдашних кочевий. Расхожее суждение, что это связано с переменами в погоде, неправильно. Усыпанный трупами путь верховых отрядов Мудрила на северо-запад начался ещё за два года до первого извержения Орафайокуля.

– Хлебник, обаче, про груз ничего не говорил? – Аматтан пыхнул трубкой. – Так обратно и повезём?

– Кром, – спохватившись, Немир сунул дённик кочегару. – Мёд и два бочонка горького.

К кузову «Фоддена» сзади была привешена тележка, куда как раз поместились напитки. Оставив Аматтана подерживать пары, Немир под скрип осей потянул свою ношу обратно к чёрному ходу. В корчме, Самбор продолжал рассказ:

– Как прекратился рёв, со двора поднялась тучища дыма, а мы, понятно, уже на стенах. Тут и вышла, как Пальнатоки б сказал, незадача. На боевой площадке валялся подбитый бандеарг, с моей стрелой в ноге. Наших раненых было всего двое, осколками от «Смертевоза» зацепило. Тех врач уже перевязал, дальше по Яросветову обычаю был черёд вражеских. Неоссо уже достал ложку, мёртвую воду, зажёг горелку, чтоб прокалить от заразы, и тут откуда ни возьмись Требомир. Хватает горелку, кричит: «Я ему сейчас глаза выжгу»!

– Это даже не нид, это нид во второй степени! – Ардерик передёрнулся. – Против Яросветовой клятвы, и против боевого обычая! Так понятия лишиться?

Немир поставил перед учёным кружку с горьким, потом поднял со стола кувшин и упредительно подлил Осфо медынского тёмного.

– Да Требомиров отец ослеп на пожаре, когда йомсы Эрскеренскраг сожгли, и Требомир дал клятву, так за него отомстить, – разъяснил Самбор.

– Ну, раз клятву дал, неприятность-то сделать надо, – сказал тот же неучтивый лётчик, кто чуть не схлопотал паука в мёд. – Обок отцова-то увечья, чтоб он был здоров.

– Не тому мстил бы! – оспорил его мнение товарищ. – Там были йомсы, а тут разбойники какие-то.

– Лучше не тому отомстить, чем никому! – не унимался неучтивец.

– Нирлик следопыт подобрал чью-то голову с досок, Требомиру суёт: на, мол, жги, говорит. А тот ни в какую! Тут бы Неоссо и сослаться на Яросветову клятву, – продолжал заморский учёный. – Так нет, врачу приспичило призвать боевой обычай: «Не замай, мой пленный»! А Требомир ему: «Нет, мой, крыса ты клизменная»! А Неоссо: «За крысу ответишь! Хольмганг»!

– А дальше? – спросил Хлебник.

Самбор махнул рукой:

– Коза с волком тягалась, одна шкура осталась. Требомир его с третьего удара так огрел мечом, шлем по сварке разлетелся. Врач без сознания, Нирлик с Айлвин к нему, Требомир снова к горелке, бандеарг к краю ползёт, обделался. Ну тут я уже говорю: «А пленный-то мой! Я его подбил, стрела моя, с бронебойным наконечником»!

– И что же? – снова не утерпел йомс на покое.

– Опять хольмганг, – рассказчик вздохнул и похлопал по лежавшим на скамье заплечным ножнам с длинным мечом. – Хотел обезоружить, да не вышло, больно Требомир оказался цепок. Зарубил дурака.

– Другое скажи: врача-то спасли? – сострадательно справилась Тослава, собирая пустые кружки.

– Наутро пришёл в себя, на соседней койке с тем самым бандеаргом. Ладно… Нирлик, стало быть, остался на стене за знахаря. Мы спустились во двор, Мегайро с Калланом уже спорят, по какому закону судить Стейнглада с Осгодом, чтоб сурово, но без расправы, и что делать с замком. Мол, часть определить под библиотеку, часть под больницу. А во дворе две воронки, как от взрыва, на дне одной – дыра в полторы сажени, жар из неё идёт, и стенки оплавлены. Входим в замок, там в покое стол накрыт, и Осгод тут как тут, в кресле сидит, у очага, рядом кубок валяется, вся бородища в пене с кровью, а рядом ещё несколько его присных – десятники шкрябовские, управляющий. Кто на полу скорчился, а кто прямо за столом помер. На столе закуска всякая, и котёл. Похлёбка из лосятины. Входит Нирлик, раз понюхал, говорит: «Омежник»[150].