Читать книгу - "Возрождение Легенды - Антон Боярин"

выдвигается ящик, стукает дверца шкафа, шуршит бумага, падает на пол что-то лёгкое.

Человек, который прячется, замирает. Этот укладывался. Барон Цепов слушал мою работу в коридоре последние две минуты, и всё это время складывал документы.

Я взялся за ручку.

Ноль часов девять минут. Полчаса, которые дала мне Наталья Ивановна, кончились девять минут назад.

Глава 12

Дверь открылась внутрь, и первое, что я увидел, был огонь. Барон Цепов стоял у письменного стола и жёг бумаги.

Он держал раскрытую ладонь над кучей, вывалянной из ящиков прямо на паркет, и куча горела снизу вверх ровным белым пламенем, какого не бывает от спички. С руки у него шло тепло, которое я чувствовал через всю комнату.

Огонь. На брифинге про стихию барона не сказали ни слова: рядом с родовым сокрытием она, видимо, показалась им мелочью, не стоящей отдельной строки.

Мне было велено взять его живым.

Он поднял голову, и я успел рассмотреть его целиком: лет пятидесяти, невысокий, полноватый, в халате поверх рубашки. Лицо усталое и совершенно спокойное.

— Григорий Андреевич, — сказал он.

Имя он знал. После клуба его знала половина Москвы.

— Отойдите от стола.

— Непременно.

Он повёл ладонью в сторону.

С неё пошла плоская волна жара, во всю ширину комнаты, от его руки до самой стены, и я успел упасть под неё, и над спиной у меня прошло так, что на затылке скрутило волосы. Занавеси за моей спиной взялись разом, от низа до карниза.

Я поднялся уже за креслом. Второй раз он ударил коротко и прицельно, в кресло, и кресло вспыхнуло целиком, и мне пришлось уходить перекатом по ковру.

Он бил не как боец. Три надёжных способа, и он гонял их по кругу, не сходя с места, — и этого хватало, потому что стоял он между мной и дверью, а комната вокруг занималась с каждым его движением.

На третьем ударе я дошёл до середины ковра, и тогда он сделал шаг назад, к стене, и исчез.

Он перестал быть тем, на что можно смотреть, и вместе с ним ушёл звук его шагов, скрип половицы под ногой, дыхание, шелест халата. В комнате остались горящая куча, занавеси, кресло и я.

Про родовое сокрытие Цеповых на совещании сказали коротко и ясно: за четыре года его не сумели взять ни разу, и все три попытки кончились пустым домом.

Теперь я понимал почему. И понимал ещё одно, от чего стало холодно.

Невидимка с ножом должен подойти вплотную. Невидимке с огнём подходить не нужно.

Третий удар прилетел мне в спину. Я почувствовал его только по тому, как сзади потянуло жаром. Упал, покатился, и всё равно куртка на лопатке занялась.

Я гасил её об пол и слушал, откуда придёт следующий. Он не пришёл.

Барон не спешил. Он мог позволить себе не спешить: комната горела уже с трёх сторон, дым лёг под потолок и опускался, и через минуту-другую я перестал бы стоять сам, без всякого его участия.

Против невидимок помогает пыль, мука, вода — всё, что оседает на человека и обводит его по контуру. В кабинете было чисто. Зато в кабинете горело.

Я присел на корточки, где воздух ещё оставался. Огонь работал на него: под треск горящего дерева шагов не слышно, в дыму не разглядеть смещений воздуха. Но огонь работал и на меня, только я пока не понимал, каким образом. Понял на четвёртой секунде.

Пепел.

Горящая бумага даёт лёгкие чёрные хлопья, и они не падают вниз — их несёт восходящим потоком к потолку, а оттуда по кругу вдоль стен, и оседают они медленно, как снег в безветрие. На пол, на стол, на кресла. На всё, что в комнате есть. И не оседают там, где стоит человек.

Я перестал смотреть на комнату и стал смотреть на пол. Пепел ложился повсюду тонким серым налётом, и в двух шагах от книжного шкафа в этом налёте было пустое место — вытянутое, размером с человека, и края у него были нерезкие, потому что хлопья, ударяясь о невидимое, скатывались по нему и падали рядом.

Он стоял там и ждал, пока я задохнусь. Я взял со стола бронзовое пресс-папье, вложил в него вес и швырнул в пустое место, целя выше середины.

Попал.

Раздался глухой удар, потом стон, и пятно на полу сместилось на шаг вправо — быстро, рывком. Он остался невидимым, но теперь он двигался, а движущийся человек сбивает пепел с траектории.

И, главное, он теперь бил.

Ответ пришёл мгновенно и не туда, куда я успел уйти: жар прошёл слева, снёс со стола лампу и оставил на стене чёрную полосу. Я упал за письменный стол, и следующий удар вошёл в столешницу с той стороны, и дуб под моей щекой начал тлеть.

Стол горел, и за ним нельзя было оставаться, и он это знал. Я вышел из-за стола не туда, куда он ждал: вглубь комнаты, к шкафу, — и на четырёх шагах поймал спиной то, что мне предназначалось.

Куртка на лопатке вспыхнула по-настоящему. Я упал, покатился, сбивая пламя, и в перекате увидел то, чего не видел стоя.

Пепел оседал ему на плечи.

Тонким серым пунктиром по невидимым контурам, там, где хлопья успевали лечь прежде, чем он их стряхивал движением. Голова, плечо, вытянутая рука с раскрытой ладонью. Человек, нарисованный пеплом по воздуху.

И вот тогда я заметил главное.

Каждый раз, когда он бил, серый контур проступал чётче — на долю секунды, по всей фигуре, от макушки до сапог, будто кто-то плеснул на него пылью. Потом снова истаивал.

Он держал сокрытие вниманием. А когда приходилось вкладываться в удар по-настоящему, внимания на всё не хватало.

Я встал на ноги.

Правая сторона у меня горела — не одеждой, кожей: от лопатки до локтя, и это была та боль, которую не получается отложить на потом. Родовой дар взялся за неё немедленно и жадно, и от этого стало ещё хуже.

Зато я понял, как его брать.

Заставить бить. Не уходить от удара, а вызвать его — и войти в ту долю секунды, пока контур держится.

Я поднялся во весь рост посреди горящей комнаты, открытый, без прикрытия, в четырёх шагах от него, — и он взял, что предложили: кому дают ударить наверняка, тот бьёт наверняка. Волна пошла мне прямо в грудь. Я успел развернуться боком и принять её на правую, уже обожжённую сторону, и в глазах побелело совсем,