Читать книгу - "Филумана - Валентин Шатилов"

– Сядь.

Он покорно уселся, безотрывно глядя на меня. И в глазах и в мыслях – пусто, одно ожидание.

Чего он ждал? Чего ждала я? Мы молча смотрели друг другу в глаза. И вдруг случилось чудо – я успокоилась.

– Нико-о-ода, – ласково сказала я ему, как маленькому мальчику. И погладила по голове.

Рук я при этом не поднимала да и вообще не двигалась. Впрочем, и от моего поглаживания ни один волосок не сдвинулся у Николы с места – потому что гладила я не снаружи головы, а изнутри.

Душа? Наверно, образование не давало мне увидеть божественную душу – я видела мозг. Со всеми извилинами, в красной вуали кровеносных сосудов. Но мозг этот шевелился, ворочался, ему было неудобно. А все потому, что он, как медуза, тянулся ко мне своими извилинами-щупальцами.

И не мог дотянуться. Окончания щупальцев оказались черными, обугленными, воспаленными. По краю моего сознания прошла нелепая мысль: «Он что, обжегся о пламя костра?» – но эта мысль сразу и ушла, потому что стало ясно: такими их сделала я. И не обожгла я их, а отморозила. Мое ледяное невнимание сожгло ему что-то важное, необходимое для нормальной жизни. Виновата была я, но я же могла и исправить содеянное.

Решительно, как заправский хирург, я потянулась к отмороженным участкам и чем-то невероятно тонким и острым принялась методично отсекать омертвевшие участки. А также места, где воспаление уже невозможно было остановить. Все это я делала правой, разящей рукой. А левой, ласковой, в это время нежно омывала разрезы.

И под моей левой рукой раны затягивались. Разрезанные края сходились, срастаясь вновь. Мозгу становилось все удобнее лежать в черепной коробке, а новые, живые его щупальца тыкались в мою ладонь, как новорожденные слепые щенята. И я щедро поила их той же целебной влагой, которой омывала раны.

Дело было сделано.

Я глубоко вздохнула и открыла глаза. Спустилась темнота, костры догорали, мои ладони лежали на коленях, и не было в них ни острого скальпеля, ни губки с живой водой.

Кто-то сидел передо мной все в той же позе, которую принял когда-то Никола, но это был, конечно, не Никола.

– Имя! – громким шепотом подсказал сзади князь Михаил.

– Антон, – отчетливо, но удивленно произнесла я. И Антон открыл глаза.

– Госпожа… – прошептал он.

Не было в его голосе ничего, кроме бесконечной благодарности..

К Антону уже бежали люди… Первая, разумеется, Лизавета. Его осторожно хлопали по плечу, помогали поднять на слабые, еще непослушные ноги. Бабы-поварихи утирали слезы.

«А что ж мне никто не помогает?» – удивленно подумала я.

Сил не оставалось ни на что. Качни сейчас дуновение ветерка листики на деревьях – и я не выдержу, свалюсь прямо в багровые угли кострищ.

– Княгиня, – произнес мягкий голос Михаила.

Теплые сильные руки обняли меня за плечи, поправляя сползающую накидку. По-моему, князь плакал. Или едва сдерживал слезы.

«Не надо, – хотела сказать я. – Ведь все получилось!»

Но вместо этого мои непослушные губы чуть слышно спросили:

– Князь, это был гипноз?

– Да, конечно. Разумеется Это был гипноз. Моя милая, замечательная, великолепная княгиня! – со счастливым смехом откликнулся Михаил.

Я протянула руку к шее, чтобы поправить капюшон накидки, и отдернула пальцы. Они наткнулись на горячее, как сковорода, сплетение нитей Филуманы.

– Ой, – неуверенно сказала я.

Потому что бояться, в сущности, было нечего – поверхность Филуманы, прилегающая к шее, не жгла, не пекла, а все так же нежно обволакивав кожу.

* * *

Утро невозможно было отменить, а очень хотелось.

За окошками веселилось солнце, ржали лошади, перекрикивались люди, туда-сюда носилась Лизавета, радостная как никогда. Я забилась под покрывало и занималась тем, что боялась всего вокруг, всего, во что вляпалась.

– Лизавета, – попросила, чуть высунув наружу нос, – позови князя.

– Сейчас подам вам одеться, – побежала та к платьям.

– Князя! – истерично рявкнула я и вновь спряталась в темноту, горящую почти полутора десятками мыслей и чувств людей вокруг избушки, суетящихся и собирающихся в дорогу.

Лизавета выронила из рук гребешок и с недоплетенной косой юркнула в дверь.

Не прошло и минуты, как вошел князь, осторожно кашлянув.

Я откинула покрывало, села на кровати в одной сорочке – мне все было безразлично.

– И что мне теперь делать, князь? – спросила я с ожесточением, будто он был виновником всего. – Выйди, Лизавета! – заорала я сунувшейся было белобрысой голове. – Что, князь, делать? Обходить каждое утро все княжество, рассказывая каждому из подданных, как я его люблю, и гладить каждого по голове, чтобы они не посваливались в навьей истоме?.. Я не смогу так жить!

– Княгиня, – бодро заявил Михаил. – Загадка несложная, но требует времени на объяснение. Мы с вами чудесно поговорим перед обедом…

– Нет! – вскрикнула я. – Я никуда не тронусь, пока вы все не объясните!

Михаил помолчал. Кивнул:

– Хорошо, княгиня, остановимся здесь.

Я тут же представила, что придется целый день смотреть на черные пятна костриш, что они каждую секунду будут напоминать о моем господском рабстве, о том, что я больше принадлежу не себе, а своим слугам, до которых мне и дела нет… И я вскрикнула:

– Нет! Мы поедем. Трогаемся немедленно. Но вы сядете в мою карету.

– Княгиня, – с некоторым сомнением начал Михаил, – если вам нездоровится…

– Я здорова, черт меня подери! Но… князь… я боюсь оставаться одна, наедине со своими слугами, – добавила я почти умоляюще. – Не привыкла я так. И не смогу. Чтобы люди зависели от меня до обмороков, до готовности немедленно умереть, сгореть заживо в костре! Если вы сейчас же, в карете, не расскажете мне все-все и не поможете, я… Я сама тогда сойду с ума – как бы потом не было плохо моим слугам!

Лицо князя на мгновение дрогнуло, но читать его мыслей я не могла и потому не знала: то ли он испугался за меня, то ли, наоборот, меня? То ли просто подумал о чем-то совсем другом? Он только сказал:

– Княгиня, я немедленно иду в вашу карету и жду вас. Коротко поклонился и мягко прикрыл дверь за собой.

* * *

– Антон, трогай! – приказала я, запрыгивая в карету.

Мой новый кучер молодцевато щелкнул кнутом, и карета двинулась, мелко сотрясаясь на рытвинах. Мы с князем, сидя друг против друга, то и дело соприкасались коленками.

– У вас не совсем удобная карета, княгиня, – наконец нарушил молчание Михаил. – Мы могли бы поменяться – я отдал бы вам свою, а сам ехал в вашей. Или пересел бы на своего Чернавца —я с удовольствием проедусь верхом…