Читать книгу - "Еретики - Максим Ахмадович Кабир"

заполняет все. Смерть сильнее любви и даже страха.

Гипоксия. Одышка. Кислородный голод. Нестерпимая мигрень. Нарушенная координация. Реальность искажена и подвергнута сомнению. Черные мухи роятся перед глазами. Легкие не понимают, что происходит.

Ты стоишь над облаками, расплющенный не столько давлением, сколько экстатическим восторгом, смешанным с ужасом. Зрачки расширяются вместе с бронхами. Тебе надо шевелиться, раскочегарить горелку, растопить снег, согреть руки. Но ты стоишь, впитывая в себя энергию Страданий, пика, возникшего миллионы лет назад, в тысяча девятьсот восемнадцатом году.

Уланов выходит из автобуса и только сейчас обнаруживает, что карманы пусты. Маленькая вещь пропала. Пальцы проваливаются в дыру, ощупывая изнанку плаща.

Ее вывернули наизнанку.

Он начинает паниковать, но тень, следующая по пятам, шепчет, что…

— Все в порядке, — дублирует Уланов одними губами. Пульс выравнивается.

Она там, где должна быть. Как и все на свете. Порядок из хаоса. Система, зиждущаяся на безумии. Гармония ветра и камня.

Москвичи и гости столицы курсируют вдоль ограды Александровского сада. Уланов и две его тени сливаются с толпой.

А наверху ветер свирепеет. Он терзает брезентовый полог палатки, в которой примус, консервы и запаянные банки с бензином покрываются коркой льда. Ветер рвет штормовку, и не спасают ни костюм с начесом, ни армейский свитер.

Лидия Тухватуллина по-прежнему лежит на камне, ее внутренние органы пузырчаты и хрупки, ее кости — флейты, костный мозг — музыка. Труп, больше похожий на мемориал, произведение искусства или вотивный дар.

Ветер велит Уланову поцеловать этого ангела изо льда, костей и мороженой требухи.

Одна половина Красной площади полна интуристов, вторая — отгорожена и немноголюдна. Все выглядит буднично: очередь, тянущаяся к Мавзолею, зеваки у Лобного места, гид, вещающий потным экскурсантам об истории храма Василия Блаженного. В руках отпускных солдат тает пломбир, они провожают взглядом — и шуточками — статную брюнетку в очках типа «Бабетта идет на войну». Девочка с бантиками скачет по брусчатке вприсядку, словно жаба.

Они не видят, как в некрополе Кремлевской стены раззеваются дыры, за которыми — обрушение сераков, гребни морен, скалы, траверсы и наддувы.

Часы на Спасской башне бьют двенадцать. Дети спешат к Мавзолею. Развод караула.

В глубокой трещине под скальным гребешком приютился лагерь: три примитивных сарая из плиточного камня, оцинкованная кровля, потолок из фанеры, грубые стропила. В центральном сарае Уланов находит припасы — подарок от прошлых экспедиций. Он оставляет нетронутой еду. Вскрывает банку и тратит горючее, поливая им циновки.

Руки, изодранные до сухожилий, шарят по карманам. Чиркает спичка. Уланов стоит на плато, любуясь пламенем, пожирающим сараи. Огонь отражается в его зрачках. Высота — семь с половиной тысяч километров.

Он продолжает восхождение.

Когда он спустился с пика Страдания и шел через горную деревушку, местные прятались в хибары. В отличие от зевак на Красной площади, они знали, что альпинист нашел вверху.

Уланов хочет назад, туда, где ледяные карнизы, предательские желоба, крутые полки, отколы, «бараньи лбы», жилы натечного льда. Где из скал, тьмы и мрамора известняка вырос храм для рогатой.

Тень обещает забрать его на небо. Брусчатка проваливается, улетая из-под подошв в бездну под площадью.

Скалолаз из экспедиции Янчевского съел свои ступни. В его сумке было полно припасов, но он выбрал деликатес.

Уланов и тень двигаются от ГУМа к Лобному месту. Автомобили марки «Чайка» выезжают из Спасских ворот. Сотрудники КГБ и МООП присматривают за иностранцами.

Тень указывает на загорелого мужчину в клетчатой рубашке и парусиновых штанах. Мужчина стоит спиной к Уланову, любуется собором или принимает солнечные ванны. В основании шеи — впадинка, усеянная бисеринами пота.

Он медленно движется вверх, голодный, окровавленный и целеустремленный. Преодолевает метр за метром. Ненадежные зацепы, крутые контрфорсы, залитые льдом трещины этого адского бастиона. Кончаются крючья и кислород.

Он родился тридцать пять лет назад — отец пропадал в горах, почти не участвовал в воспитании ребенка. Уланову исполнилось пять, когда отца расстреляли на полигоне НКВД «Коммунарка». Мать дала маленькому Диме свою девичью фамилию: Уланов.

Янчевского Олега Яновича реабилитировали в пятьдесят четвертом. Он так и не покорил пик Страданий. Но богиня благоволит его сыну. Оберегает от лавин и ледовых обвалов, укутывает снегом, кормит безвкусным, жестким мясом Лидии Тухватуллиной.

Уланов шагает к ничего не подозревающему мужчине. По бледному лицу течет пот, рубцы зудят под одеждой там, где богиня касалась его, вызывая трупное окоченение, убивая и вновь воскресшая. Взгляд прикован к впадинке под коротко стриженным затылком.

Уланов вынимает из портфеля предмет, заканчивающийся острым клювом.

В параллельной вселенной он штурмует пик Страданий, вколачивая во мрак ледоруб, проходя веревку за веревкой. Над кварцевыми поясами возникают фантомные оленьи рога, сотканные из света: пучки и вилки электрических разрядов. Ночью порыв ветра вырвал крепежи и смел палатку в километровую пропасть. На восьмитысячной высоте спички отказываются гореть.

Уланов перебирается через трещину, через разрушенные скалы, осыпи, гребни, сражается со стихией. На пологом склоне ветер сбивает с ног. Он падает, но начинает ползти, цепляясь скрюченными пальцами за камни.

Вершина близко.

«Давай», — велит тень.

Уланов подходит к незнакомому мужчине и замахивается ледорубом.

Спустя два часа новостной диктор «Би-би-си» сообщает со ссылкой на Рейтер, что у Мавзолея психопат с ледорубом атаковал прохожих; три человека мертвы, четверо получили ранения разной степени тяжести.

«Волга» примчала на Лобное место со стороны Москворецкого моста. Милиция и парни из оперотряда уже уложили безумца лицом в брусчатку. Вокруг течет кровь, красная, как знамя в финале «Броненосца “Потемкина”». Мертвецы распластались на мостовой.

Стонут раненые. Женщины визжат. Сотрудники в штатском отбирают камеры у туристов, пытающихся фотографировать, и жмут толпу к Кремлю.

Мелькает корочка. Милиционеры отступают, безумца в наручниках — солидно избитого при задержании (мало, мало! — кричит растрепанная пенсионерка) — засовывают на заднее сиденье. Машина рвет через Куйбышево, пропускает Лубянку и выруливает на Пушкинскую.

Нанося удары, Уланов повторял одно и то же слово.

Ксаотис.

Аркаша дежурит у окна, поджидая дядю Диму.

— Да придет твой альпинист, никуда не денется, — ворчит мама, когда он отказывается от обеда, даже от излюбленного какао-порошка «Золотой ярлык». — Вечером к нему заскочишь.

— Я просто не голоден, — говорит Аркаша, и это правда. С тех пор как он подобрал вещь, оброненную соседом, аппетит начисто пропал.

На подоконнике перед Аркашей лежит тетрадь. К разлинованным страницам приклеены вырезки из журналов, фотографии покорителей вершин: Мориса Эрцога, Тенцинга Норгея, Эдмунда Хиллари. И фото улыбающегося дяди Димы, героя с пятого этажа, там тоже есть. Дядя Дима пускает Аркашу к себе домой посмотреть на цветном телевизоре мультики или венгерский