Читать книгу - "Девушка со спицами - Мария Александровна Кузьмина"

ладно! – Олег не мог поверить, что кто-то может серьёзно относиться к этой давнишней легенде. – Граммофон – псих, лапшу-то с ушей снимать надо. А то присохнет – не оторвёшь.

– По-твоему, откуда в Кедрове взялась русалка, которой не бывает?

– Русалки как раз бывают, и учёные это доказали.

Ева закатила глаза и покачала головой, решительно отрицая всё, что говорил Олег.

– …Я ещё подумала, – продолжала Румяна, – связаны ли тропосы с тропосферой? «Тропос» значит «переворот» – переворачивание воздушных масс.

– Так и есть, – согласилась Ева. – Через тропос ты попадаешь в перевёрнутый мир… ну, или как это называется. Это может быть опасно.

– Сказки безопасны, не бойся, глупышка, – снисходительно посмеиваясь, сказал Олег.

– Не знаешь – не болтай, – отрезала Ева и едва слышно произнесла: – Если б не дедушка, родители бы сюда никогда не вернулись.

Олег проводил Еву и Румяну до коттеджей. Кажется, ребята злились друг на друга ещё больше, но хотя бы стали разговаривать. «Так что не зря, всё не зря», – утешала себя учительница.

Возле пристройки Румяна остановилась – она заметила старую корзину для белья, которая лежала возле крыльца, перевёрнутая дном вверх.

– Хм, Фаруза же сказала, её надо выкинуть.

Положив кроссовки на крыльцо, Румяна подняла корзину и тут же с визгом отшвырнула её прочь: под корзиной валялось с полдюжины мёртвых мышей. Парочка совсем засохших.

– Уф… – Когда Румяна немного успокоилась, то подняла корзину и снова накрыла мышей, отвернувшись в сторону, чтобы не видеть трупики. В лесу, за домом, что-то мелькнуло. Она прислушалась. В тишине поскрипывали вязы. На этом фоне слышался невнятный, но различимый шорох со стороны леса.

Румяна застыла на месте: звук приближался, но в уходящей в лес темноте было не различить ничего, кроме чёрных силуэтов деревьев. Из-за ближайшего вяза выглянула косматая голова. Румяна выдохнула: это всего лишь Граммофон.

– Как вы меня напугали! – вырвалось у неё.

Граммофон скорчил страшную гримасу и беззвучно рассмеялся. Вдруг замер – увидел кроссовки, которые лежали на крыльце.

– О! Это, скорее всего, для вас! – И она протянула обувь Граммофону. – Это Древосапиенс вам передал… передало. – В замешательстве Румяна замолчала.

– Башмаки, башмаки… – Голос у Граммофона был довольный. Он сел на перевёрнутую корзину, снял свои разваливающиеся штиблеты и надел яркие кроссовки. – Мои башмаки. А твои где?

– Мои? – Румяна посмотрела на свою обувь.

– Другие, правильные!

Румяна поняла, что он говорил о её любимых башмаках с закрученными носами.

– Я их редко ношу, – сказала она.

– Он тебя под башмаком держит, – уверенно произнёс Граммофон.

– Кто?

– Держит, держит… под башмаком.

Повисла пауза. Граммофон с удовлетворением разглядывал новую обувь, поворачивая ступни в разные стороны. Румяна сказала тихо:

– Я знаю вашу историю. Мне так жаль!

– Не суди, пока не пройдёшь в моих башмаках, – заметил Граммофон, встал и поковылял в Навьин лес.

Скоро шорох удаляющихся шагов стих.

Вернувшись в дом, Румяна первым делом пошла к альбому и вытащила фотографию, которую убрала туда Фаруза, – ту, где молодой человек с женой и двумя дочерями, – и засунула её в сумочку, которую всегда носила с собой. Она решила, что обязательно отдаст снимок Граммофону, когда встретит его… если встретит.

Уже поздним вечером раздался стук в дверь.

– Что-то Валерьян Вольтерович совсем совесть потерял. Ещё бы за полночь пришёл, – ворчала Фаруза, открывая дверь.

На пороге стоял сосед, художник Тузичкин, с плоской широкой коробкой в руках.

– Румянушка, это, похоже, к тебе.

Румяна выглянула в коридор. Коробка была как от пиццы, но оформитель Тузичкин на доставщика не был похож.

– Простите, – промямлил вошедший. – Я так поздно, простите…

– Заходите, видите, мы ещё не спим. Что-то с Евой?

– Нет-нет, всё хорошо. Я просто… Ева сказала, вам нужна карта. И я… в благодарность. Вы так много для Евочки… – Тузичкин совсем запутался в словах и продолжал стоять в коридоре, прижимая к груди коробку как родную.

Румяна ждала. Тузичкин, видимо, не собирался расставаться с коробкой. Благодарности в его глазах было столько, что казалось, она вот-вот выплеснется прямо на учительницу.

– Так, – нарушила молчание Фаруза. – Думаю, пора расходиться. Всем спокойной ночи!

– Да, да. Я пошёл. Спасибо. – И Тузичкин стал было пятиться, но вдруг заметил в руках коробку и, будто обжигаясь, оттолкнул её от себя прямо в Румяну и, пробормотав «Спасибо» и «Простите», исчез в темноте.

В коробке оказалась карта местных окрестностей, в середине которых закручивался улиткой легко узнаваемый Кедров. От центра – Площади Романтиков лучами расходились радиальные улицы, скреплённые надёжными трамвайными кольцами. Проспект Романтиков осью пересекал круглый Кедров Колок. В правом верхнем углу старинным шрифтом было выведено от руки: «Кружало позовёт – чертёж оживёт».

Глава тринадцатая. Третий сон Румяны

Палящий полдень. Сухой ветерок не даёт прохлады, только разгоняет жар. Стрекочут кузнечики, птицы от зноя молчат. В большой избе открывается дверь, выходит босой парнишка. Спускается с крылечка, выходит за ворота и направляется к реке. От ворот сворачивает в низкие заросли, что растут у воды.

Я наблюдаю за ним издали. Он двигается свободно и неспешно, в нём спокойствие и уверенность, хотя самому лет десять. Тёмные, словно шёлковые волосы едва волнует ветерок. В руках чурбачок и ножик. Идёт вдоль реки по заросшему осокой берегу, мимо ив и берёз. Подходя к воде, затягивает песню про вьюн. Я не сразу заметила – песня так растворялась в воздухе, будто была его частью. Чтобы услышать, подлетела поближе – с дерева на кустик.

Голос у него тонкий, тихий. Песня, как вода сухую землю, оживляет хрусткую тишину. Вдруг на меня взглянул, улыбнулся и руку протянул.

– Красивая пташка, лети за мной!

И вот мы уже возле моста. Мальчик сел в тени, ноги вперёд вытянул и давай вырезать что-то. А песню не оставляет. После «Вьюна» другую запел. Уже более весёлую. А я села на перила и сверху смотрю на него. Он тоже на меня поглядывает, подмигивает да и спрашивает иногда:

– Гляди, нравится? Это будет кораблик… Поплывёшь на нём по реке? Вот сюда лапки поставишь и поплывёшь!

Я глаз от него не отрываю, как он лоб морщит, раздумывая, как лучше сделать, размышляя над формой; как волосы, падающие на лоб, откидывает или сдувает недовольно, будто они отвлекают его, не дают сосредоточиться. Как он ловко справляется – видно, любит из дерева вырезать.

– А если думаешь, что это не кораблик, то ошибаешься. Кораблик – да непростой. Летающий! Ты же пташка. Вот, будет у тебя Птичий кораблик. С крыльями! Только крылья