Читать книгу - "Ретро Бит 1-10 - Сева Сотх"

с другим, и вижу светлые и темные стороны и там, и там. Но если бы мне позволили выбирать — виндовс маст дай. И даже не потому, что так говорили в девяностых.

Резюмирую, Юникс — это важно и круто. И не завоевал рынок операционных систем он по единственной причине — жадность правообладателей в 80-х, требующих огромные деньги за лицензирование своего кода. Ага-ага, есть свой разрыв шаблона в том, что Дос — это операционка для нищебродов, а бесплатные в 21 веке Никсы продаются за огромные деньги и доступны только самой-самой элите, работающей на суперкомпьютерах.

На первой лекции нам рассказали о важном: откуда берутся дети, кто есть сироты, как появляются зомби, кто такие демоны, что такое жатва и как демон усыновляет сирот, чтобы пожать детей-зомби. Обожаю эту терминологию, пришедшую из времен, когда у инженеров хуэвос были больше, чем у менеджеров, и называть что-нибудь могли просто по приколу, без оглядки на то, что кто-нибудь оскорбится. Это позже в угоду политкорректности от терминологии мастер-слейв, то есть господин-раб, “черных списков” и много чего еще отказались.

Переводя на язык магглов: дети — это дочерние процессы, порожденные родительской программой. Если родитель внезапно помер, например, убит юзером через консоль, дети получают статус сирот. Сироты, закончившие свою работу, превращаются в зомби. Демон — невидимая фоновая программа. Так как действует правило “я тебя породил — я тебя и убью”, то отжившие своё процессы некому убрать из списка — их новым родителем становится демон и устраивает жатву, пока не начался зомбокалипсис. Ну крутая же терминология?!

Проходило занятие в Эванс Холл, читал ее профессор Оустерхаут — энергичный парень лет тридцати. Ай, карамба! О пресвятая Омниссия! Я читал его книгу “Философия разработки софта ”, вышедшую в конце 2010-х!

Офигенный труд, написанный простым языком и вместившийся менее, чем в 200 страниц. Концепция “ошибок не существует” — потрясающая, как сказал бы Рокки. Этот мужик — Легенда с большой буквы. Неудивительно, что я его заслушался до финального “у нас есть для гостевых студентов” — точь-в-точь, как аспирант Гарланд, только без расизма.

— Вы тот самый мексиканец, предложивший улучшение быстрой сортировки? — догадался Оустерхаут. — Вы приняты, давайте сюда ваш бланк.

Я чуть не лопнул от распирающей меня гордости в этот момент. Это как… ну, вот если бы Марадона какого-нибудь молодого футболиста прилюдно похвалил.

— С нетерпением жду вашей с Сэмом статьи, — добавил профессор, — если верить результатам тестов, вы нашли очень элегантное решение. Даже доктор Стерлинг заинтересовался.

Мне оставалось только руку ему пожать. Может, ее теперь не мыть? По-настоящему великий человек. Это не какой-нибудь актер или певец. Не стал даже уточнять, что никакой я не мексиканец. Хоть горшком пусть называют.

И длилось моё хорошее настроение ровно до парковки, где меня схватил за грудки реднековского вида блондин с вьющимися сальными волосами. Высокий и широкоплечий, но рыхлый. Одетый в джинсовую жилетку поверх клетчатой рубахи. Над верхней губой клочковатые усики пробиваются.

— Послушай меня, мелкий, еще раз подойдешь к моей бабе, я тебя в бетон закатаю. Понял, амиго? — я так полагаю, меня навестил Тодд. Изо рта у него тушеной капустой воняло. Меня чуть не вывернуло от запаха.

Вообще, насилие — это не наш метод. Я человек добродушный, даже добрый. Мухи не… ну ладно, насекомых, бывает, обижал. Но с людьми драться не люблю. И не то, чтобы умею. Но Машмет меня научил не вести переговоры с террористами. “Никогда не прогибайся под чужие угрозы. Прогибаться нужно только под штангой в зале,” — Джейсон Стетхем.

И больно уж удачно демон-парикмахер встал. Это был исключительно подлый удар, дюйма на четыре ниже пояса, если процитировать великие Хроники Амбера. Но у нас тут не Олимпийские игры. И с другой стороны, нападать на хромого — тоже не верх благородства. Воткнуть колено ему в пах показалось мне разумным выходом. А то что, одной Машеньке можно по хуэвосам бить? Мне пришлось опереться на больную ногу, так что в пострадавшие смело записываем нас обоих.

Тодд — почти уверен, что это он — захрипел и рухнул на колени на асфальт. Крепок, пендехо гринго. Я бы на его месте в позе эмбриона скорчился. Но в любом случае фаталити!

— Как я тебя понимаю, бабосо, — почти ласково сказал я ему, — мне вот точно так же разок заехали. Ох, эта боль. Дыхание перехватывает и ты даже ничего произнести не в силах, да? Ты не против, если я оставлю комбо незавершенным и по голове тебя бить не стану?

Парень просипел что-то до крайности нецензурное, но тихое. Наверное, согласился, что бить в голову — последнее дело, от этого люди неуловимо меняются.

— Держи, это подарок. Каждый раз, когда решишь кого-то ударить, расскажи сперва об этом утёнку и волшебным образом поймешь, какая это плохая идея.

Я взял с приборной панели лоурайдера резиновую уточку, определенную туда в качестве талисмана при выезде из Оукхерста. Игрушку бросил реднеку на колени. Тот скосил глаза и молодого человека аж всего передернуло от вида безобидной уточки. Фигасе он первертидо! Нормальным людям при виде утят для ванны ничего такого странного в голову не приходит.

Глава 18

Переиначивая знаменитую поговорку: “Реши проблему насилием один раз — будешь свободен от нее один день. Научись решать проблемы насилием регулярно — освободишься через десять лет и хорошо, если без конфискации имущества и штрафов”.

Это я к тому, что мне совсем-совсем не нравится бить людей. Даже плохих и тех, что сами нарываются. Совсем недалеко на парковке стояла машина Тодда. Красный форд-мустанг с белой полосой — само торжество брутальности. Я не очень разбираюсь, но, скорее всего, начала семидесятых модель, жрущая бензин, как не в себя. Ну что за бабосо! Эта без дураков красивая тачка — настоящее разорение. Даже моя Эль-Камино и то экономичнее, хотя ей далеко до Селики и тем более погибшей в огне Короллы.

Запомнил номера перед тем, как уехать. С “парикмахером” надо что-то решать. Я,