Читать книгу - "Путь войны - Александр Поволоцкий"

Они перешли в ту часть операционной, которая называется «материальной». Среди шкафчиков, пакетов с перевязочным материалом и бутылок с медикаментами стоял диван с потрепанной обивкой и пружинами, язвительно выглядывавшими из многочисленных прорех. Рядом примостился старый полевой автоклав, на который Поволоцкий посмотрел почти с умилением – точно такой же попался ему во время короткой, но очень насыщенной обороны приюта Рюгена. На фоне безликой машины современной военной медицины фигурные ножки и ручки с гравировкой на автоклаве смотрелись примерно как самовар с непременным сапогом посреди заводской столовой.

- Как там, в России? – сразу спросил Вишневский, опустившись на диван. - Хоть один толковый врач остался? Из тех, кого я отправляю в тыл, почти никто не возвращается. Сразу закапывают на погосте или инвалидность? Где все хорошие хирурги? У меня здесь четверо мальчишек, им на крючки сейчас в самый раз. Не выше. Где пополнения?

В отличие от Юдина, Вишневский говорил быстро, короткими жесткими фразами, словно нарезая их скальпелем.

- Кто жив и трудоспособен – размазаны тонюсеньким слоем по всему фронту и тылу, - в тон ему ответил Поволоцкий, так же присев. Пружина больно впилась пониже заднего брючного кармана.

- Понимаю. Того и опасался. Но что поделать – война, - с почти философским смирением отозвался «знахарь».

- Есть одна идея, - Александр заметил, как Вишневский косится на свой операционный стол и сразу перешел к делу.

- Говорите, - собеседник чуть напрягся, словно охотничий пес принявший стойку. – Хотя нет… - Вишневский на мгновение задумался. – Сейчас займусь следующим, потом сделаю перерыв. Идите в школу, первый этаж, кабинет одиннадцать. Ждите там.

Он упругим плавным движением поднялся с дивана и, похоже, немедленно забыл об Александре.

Поволоцкий вздохнул и пошел искать одиннадцатый кабинет.

На деле «кабинет» правильнее было бы назвать аудиторией. На стенах висели географические карты, которые забыли снять сразу, да так и оставили. Под потолком на тонких нитках болтались миниатюрные макеты планет солнечной системы, когда кто-нибудь открывал дверь, поток воздуха начинал раскачивать маленькие разноцветные сферы. Большой зал освободили от лишней мебели, разгородили с помощью ширм на отдельные секции и приспособили под жилье для медперсонала. Присев на койку в «пенале», занятом Вишневским, Поволоцкий лишь покрутил головой. Если ведущие работники живут в таких условиях, значит, госпиталь постоянно работает в очень жестком режиме, помещения заполнены ранеными и инвентарем. А ведь активные боевые действия вроде бы не ведутся…

Нос приятно защекотал запах каши с мясом. В желудке засосало, Александр вспомнил, что уже почти сутки ничего не ел. Пятнадцать лет назад сутки голода ощущались как занимательное приключение, а пять – как терпимое неудобство. Теперь вынужденный пост – неудобство не терпимое, а весьма тягостное. Какое-то время он боролся с искушением пойти поискать столовую, чтобы воззвать к медицинской солидарности, но пришел Вишневский.

- Сидите, - все так же кратко попросил, почти приказал он вскочившему, было, Поволоцкому. – Я постою. Говорите, времени мало.

- Проблема не в том, что не хватает хирургов, но и в том, что мы плохо организуем то, что есть, - четко и по сути сказал батальонный хирург.

- Спасибо, «Начала...» Пирогова я более или менее помню.

- В двадцать первом году Оппель написал статью, посвященную проблеме оказания помощи при катастрофе в подводном городе, с множеством пострадавших за раз, - Поволоцкий достал из кармана листок, на который выписал цитату, найденную Юдиным в своей обширнейшей библиотеке, и с выражением прочитал. – «Вся зона эвакуации должна превратиться в гигантский госпиталь, где каждому пострадавшему будет оказана помощь по единому шаблону, в том месте и в таком объеме, которые обеспечат наилучшее использование медицинских сил и средств для возвращения к нормальной жизни и работе наибольшего количества пострадавших».

- Оппель? – едва ли не с презрением отозвался Вишневский. – Он занимался не военной хирургией, а проблемами подводных работ. Где вода, а где война? Молодой человек, вы тратите мое время впустую.

- Все так, - не смутился Александр, именно этого возражения он ждал. - Но Оппель единственный человек, который в двадцатом веке задался вопросом - что делать с тысячами единовременно пострадавших, которых негде будет разместить. И дал ответ - не противопоставлять лечение и эвакуацию, а сочетать их.

- Утопия, - отрезал Вишневский. - Для этого нужно превратить весь фронт и тыл в клинику с единым руководством.

Поволоцкий подавил улыбку. То, что «знахарь» ответит именно так, Юдин предсказал почти дословно. Заклятые враги прекрасно изучили образ мышления друг друга.

- Так давайте превратим. Большая часть врачей, которые сейчас пытаются лечить раненых, схватятся обеими руками и всеми зубами за хорошее единое руководство по военно-полевой хирургии.

- Так что же вы ко мне приехали? Делайте, а мое место у раненых, - с этими словами Вишневский уже с нескрываемым нетерпением посмотрел на занавеску, заменяющую дверь в его закутке.

- Ваше место там, где вы принесете наибольшую пользу родине. А таковую вы принесете, составляя руководство и обучая хирургов.

- Кто вы такой, чтобы мне указывать? Что вы вообще видели на этой войне?

- Барнумбург, первый штурм, - с достоинством ответил Поволоцкий.

Вишневский помолчал, кривя губы в непонятной гримасе.

- Моя честь хирурга не позволяет покинуть… - «знахарь» красноречивым жестом обозначил все пространство вокруг. – Извините, - чуть более доброжелательно добавил он.

- Вы ставите свою честь выше пользы родине, - жестко произнес Александр, глядя прямо в уставшие, воспаленные глаза коллеги, Вишневский буквально вскинулся на месте, но батальонный хирург продолжал, не давая тому вставить слово. - Однажды Диоген заметил родосских юношей в богатых одеяниях. Он сказал: «Это спесь». Потом он увидел спартанцев в поношенной, рваной одежде и сказал: «Это тоже спесь, но иного рода». История в точности про вас. Вы как тот спартанец в лохмотьях.

Вишневский склонил голову на бок, став похожим на старого мудрого филина. Против ожиданий, он не разразился гневной отповедью, слова будто замерли, балансируя на кончике его языка.

- И много вас там таких, готовящихся работать? – внезапно спросил «знахарь».

- Пока двое, считая меня, - честно ответил Поволоцкий.

- И кто же второй? – вопросил Вишневский, вновь теряя интерес к беседе, скорее для порядка.

Этого момента Поволоцкий ждал и готовился к нему, оттачивая каждое слово, мельчайшие оттенки интонации.

- Один знаменитый московский хирург, - произнес он с кажущимся безразличием.

- Что?! – возопил Вишневский и мгновенно умолк, словно схватил сам себя за горло, задушив возглас. Вот теперь его действительно проняло. Хирург быстро и нервно заходил по клетушке, поджав губы и щелкая пальцами, словно играя на кастаньетах. Затем остановился, так же внезапно, как сорвался с места.