Читать книгу - "Круговорот и тени - Джин Родман Вулф"

случае Шёлка его даром – даром, взращённым им же самим – оказалась именно праведность. Благодаря дару личного обаяния, притягивающему к нему окружающих, его эмбрион поместили на борт посадочной шлюпки, а в эмбрион дар сей, подобно исполинскому росту и силе Свина, вложили учёные Паса. (Вспоминая, во что превратился Круговорот Красного Солнца, невольно задаюсь вопросом, не пожертвовал ли он ради нас чересчур многим.)

Да, как я и написал чуть выше, праведность Шёлк взращивал в себе ещё мальчишкой, а после юношей. Несомненно, к сему его побуждала и мать, но точно так же поступают матери всех мальчишек. К примеру, меня мать тоже воспитывала, как могла, и много ли толку вышло из моего воспитания?

Орев вернулся. Не сумевший отыскать никого, кто мог бы прийти нам на помощь, неспособный сообщить ни о чём, кроме снега да стужи, он здорово раздосадован и к пространным беседам не склонен.

* * *

Дела улучшаются! Сегодня Вадсиг принесла мне завтрак, а с завтраком – новости куда лучше любой маисовой каши. Джали держат по ту сторону улицы, в доме наискосок от нашего. Я поспешил к окну, но окно моей комнаты, увы, выходит не на ту сторону.

– Тогда прошу, Вадсиг, умоляю, позволь мне подойти к окну, из которого можно его увидеть. Всего на минутку: мне бы только одним глазком взглянуть на дом, где держат в плену мою несчастную дочь, и на сердце станет в тысячу раз легче! Клянусь, бежать я даже не подумаю и вернусь в эту комнату, под замок, сразу же, как только ты велишь возвращаться.

Упрашивать её пришлось долго, но в конце концов она уступила. Покинув комнату, мы прошли с десяток шагов вдоль узенького коридора и свернули в другую спальню, немногим просторнее и уютнее моей. В спальне этой, принадлежавшей самой Вадсиг (о чём та и сообщила с трогательной гордостью), не оказалось ничего, кроме узкой кровати, казалось, задыхавшейся под старым пледом, предназначенным для гораздо большего ложа, очага с ящиком для дров и старого полупустого сундука, несомненно, вмещавшего весь гардероб хозяйки. Вместе со мною выглянув за окошко, Вадсиг показала мне окно комнаты, где лежит бедняжка Джали.

– Они хотеть для неё доктор, если суд за него заплатить, – поведала она мне.

– Бедная твар-рь, – пробормотал Орев.

Я с ним вполне согласен. Будем надеяться, суд в такой просьбе откажет.

Затем Вадсиг показала мне самое ценное своё имущество – портрет покойных родителей, набросанный уличным художником, и треснутую вазу, подаренную Анваген. Вначале она назвалась шестнадцатилетней, однако после против воли призналась, что ей, возможно, не больше пятнадцати. Не знаю, не знаю… по-моему, так не больше четырнадцати.

Но это всё пустяки. Главное в том, что Джали держат под замком совсем рядом, минутах в пяти ходу от моей кровати, что комната её, как и моя, на третьем этаже, и что Вадсиг относится ко мне вполне дружелюбно. Вдобавок она обещает разыскать и Шкуру. (Пожалуй, ещё здесь следует отметить, что хотя первый этаж дома, где заперта Джали, каменный, два верхних сложены из брёвен, и эта конструкция в здешних краях распространена весьма широко, а улица довольно узка, но ездят под окнами часто – чаще всего гоняют возы, нагруженные бочками, ящиками либо тюками сена.)

Вернувшись к себе, как и обещал Вадсиг, я дождался скрежета ключа в замке и солидного, увесистого лязга вставшей на место задвижки, а после опустился на колени и приник глазом к замочной скважине в надежде ещё разок взглянуть вслед единственному моему другу в этом жестоком, грубом, многолюдном портовом поселении. К сожалению, разглядеть Вадсиг мне помешал оставленный в замке ключ.

И тут у меня появилась идея. Просунув под дверь вот этот листок бумаги, я подцепил ключ кончиком Оревова пера и повернул бородку так, чтоб вытолкнуть его из скважины. Ключ выпал. Тогда я с величайшей осторожностью потянул листок к себе, надеясь вместе с бумагой вытянуть из-за двери и ключ. Увы, ключа на листке не оказалось. Раздосадованный неудачей, я вполголоса выругался.

– Пр-рок – нет? – осведомился Орев.

– Вот именно, – в сердцах проворчал я. – Ключ либо чересчур толст и не проходит под дверь, либо, упав на бумагу, отскочил в сторону.

– Птичка – найти.

Вначале мне подумалось, что он собирается вылететь за окно и проникнуть назад в дом через другое, и я хотел было предостеречь его: дескать, в такой холод другого открытого окна можно и не найти. Однако Орев скрылся в не замеченном мною прежде треугольном отверстии под потолком, на стыке стенной панели с дымоходом, а минут через пять, не больше, вернулся ко мне с ключом в клюве. Сейчас ключ спрятан у меня в чулке.

Всё это подсказало мне ещё одну мысль. Вскоре я составлю кое-какое письмо, подпишу его именем Джали и попрошу Орева просунуть листок в щель ставен её окна – так, чтобы те, кто следит за ней, непременно нашли. Вреда нам от этого никакого, а вот на пользу пойти вполне может.

* * *

Ужин, как и следовало ожидать, запоздал. Бедняжка Вадсиг повсюду искала пропавший ключ и лишь долгое время спустя призналась Анваген, что потеряла его. Анваген, естественно, надрала ей уши, надавала подзатыльников и так далее – словом, без неприятных, но неизбежных издержек моя затея не обошлась. Утешив девочку (уж как сумел, под присмотром Анваген), я пообещал ей коралловые бусы, как только меня освободят.

– Сфингица наступать есть, и ты в суд идти быть, – серьёзно, зловеще (насколько сие позволяли её светлые волосы, румяные щёки и природная доброта сердца) сообщила Анваген.

Сегодня мольпица, а значит, ждать предстоит ещё без малого неделю. За это время Джали нужно вернуть на Синий – то есть в сознание. Нужно, хоть кровь из носу: ни промедления, ни отговорки здесь неуместны.

Комнату я покинул где-то после полуночи, после того как Орев доложил, что все обитатели дома мирно спят. Обитателей в доме четверо: Анваген с Вадсиг, «Стряпуха» и «Хозяин». Отыскав в кладовой первого этажа, возле кухни, наш багаж, я забрал из вьюков подарок майтеры Мяты и ещё кое-что, а затем отправился знакомиться с оставшейся частью дома и в скором времени затвердил план всех трёх этажей назубок. По меркам Синего ночь выдалась тёмной, хотя с непроглядным мраком тёмных дней её темнота не шла ни в какое сравнение. Тлевшие в очагах угли давали достаточно света, чтобы не натыкаться на мебель, устроившийся на плече Орев хрипло, вполголоса подсказывал, куда повернуть, а сам я нащупывал путь посохом.

Почувствовав,