Читать книгу - "Звёздная Кровь. Изгой IX - Алексей Юрьевич Елисеев"

ни сделать вдох. Это была картина из другого мира, из той жизни, которой у меня, в сущности, никогда не было и, по всей видимости, уже не будет. Лина отстранилась, тихо смеясь, и сказала что-то, чего я не расслышал, но что прозвучало музыкой. Хан ответил ей, и в его голосе было столько ласки и нежности, столько неприкрытого обожания, что у меня свело скулы.

Я резко отвернулся и пошёл прочь. Не к лагерю. В противоположную сторону, вглубь острова, в вязкую, чавкающую, равнодушную темноту. Я чувствовал, как внутри меня всё сжимается в тугой, холодный узел. Ревность? Обида? Глупое чувство собственника, притащившего в свой мир красивую игрушку? Нет. Что-то другое. Что-то гораздо хуже. Это было острое, пронзительное, как удар отравленным стилетом под рёбра, осознание собственного, вселенского одиночества. Они были живыми. Они смеялись, целовались, шептались. А я – их командир, их защитник и их ходячее оружие – был мертвецом, случайно заглянувшим на чужой праздник жизни.

В тот момент я не мог объяснить, что именно со мной происходит. От первоначального шока я избавился, лишь дойдя до противоположной стороны острова и уткнувшись лбом в холодную, шершавую кору векового дерева. Чистое ледяное оцепенение отпустило. Я стоял, глядя в пустоту, и не мог понять, что происходит со мной и моим миром. Всё словно замерло, звуки болота пропали, и перед внутренним взором стояли только те две фигуры за камнем. Шок защитил меня, не давая почувствовать ни боли, ни разочарования.

А потом хлынули мысли. Может, это было просто дружеское прикосновение? Случайность? Может быть, она просто так благодарит его за помощь с языком? Не стоит преувеличивать… Ага… Благодарит языком за помощь с языком. Я пытался убедить себя, что всё это – лишь игра воображения, что всё нормально. Что Лина просто похожа на Светлану, и именно поэтому мне так странно сейчас, так муторно на душе. Это фантомная боль по давно утраченному.

Собрав остатки воли в кулак, я вернулся в лагерь, нацепив на лицо маску невозмутимого командирского спокойствия. Разговаривал с Ари о завтрашнем переходе, помогал Олику проверять сбрую на редбьёрнах. Я заставлял себя двигаться, говорить, существовать. Но каждый раз, когда мой взгляд случайно падал на Лину и Хана, сидевших у костра чуть поодаль от остальных, я чувствовал, как внутри что-то рвётся. Каждый их смешок, каждый обмен взглядами был для меня сродни прикосновению раскалённого железа к открытой ране.

Следующее утро я встретил с таким чувством, будто всю ночь разгружал вагоны с чугуном, потому что просидел у костра на страже спящего лагеря. Утром каждая мелочь, каждый звук, каждый жест моих спутников вызывал во мне приступ глухого, иррационального раздражения. Когда Хан попытался показать Лине новый аккорд, и их пальцы случайно соприкоснулись, во мне что-то взорвалось.

– Хватит миловаться! – рявкнул я так, что птицы, сидевшие на ближайшем дереве, с шумом сорвались с веток. – Собирайтесь, быстрей! Мы не на пикнике! Теряем время!

Лину мой тон, казалось, ударил физически. Она вздрогнула, смутилась и молча отошла в сторону, принявшись укладывать свой спальный мешок. Хан лишь удивлённо пожал плечами, не понимая причины моего внезапного гнева, и его непонимание бесило меня ещё больше. Он что, идиот? Или настолько поглощён своим мелким романом, что не видит ничего вокруг?

Позже, когда мы уже шли по узкой, чавкающей под ногами тропе, я ловил себя на отвратительных, мелочных мыслях. Я придумывал, как бы их наказать. Отправить Хана в дозор на самую гнилую топь. Заставить Лину чистить котелки после ужина. Мелкие, унизительные пакости, достойные капризного ребёнка, а не командира отряда. Эти мысли, к счастью, не приносили никакого облегчения, лишь добавляя горечи и отвращения к самому себе.

К обеду маятник моих эмоций качнулся в другую, не менее жалкую сторону. Я уже думал, что вот если она вернётся ко мне, если подойдёт и объяснит, что это был просто момент слабости, минутное помутнение, я прощу. Если Хан подойдёт и скажет: «Прости, командир, бес попутал», – я забуду об этом эпизоде. Я мысленно обещал себе, что если они просто будут вести себя как обычные товарищи, не пересекая эту невидимую, но вполне ощутимую границу, я не стану мешать их зарождающимся отношениям. Но глубоко внутри, в самой тёмной и честной части моей души, я знал – это самообман. Это невозможно. Я не смогу.

Когда мы наконец подошли к краю болот, где мутная вода расступалась, обнажая остров с Храмом Вечности, меня охватила такая глубокая, беспросветная тоска, что захотелось просто лечь в эту грязь и не двигаться. Я смотрел на мрачную свинцовую воду, на плотный, как вата, туман, скрывающий очертания острова, и чувствовал абсолютную, звенящую пустоту. Мне не хотелось ни говорить, ни шевелиться. Я молча стоял в стороне, пока остальные готовились к финальному этапу пути, проверяя снаряжение и перешёптываясь. Лина, Ари и даже молчаливый Олик несколько раз подходили ко мне, пытаясь заговорить, задать какой-то вопрос. Но я лишь кивал в ответ или пожимал плечами, не глядя им в глаза.

Храм Вечности выглядел именно так, как я его и запомнил. Древним, мрачным, чужеродным. Его чёрные, влажные каменные стены, сложенные из гигантских, неровных блоков, поднимались прямо из воды. К острову вели несколько висячих мостов, покрытых скользкой зелёной плесенью. У подножия храма, на берегу, приютилась деревня болотников – убогие глинобитные хижины на высоких сваях, крытые сухим тростником. Деревня была пуста. Лишь несколько узких, похожих на долбоёные пироги лодок лениво качались у причала, связанные верёвками из лиан.

Мы перешли по шатким, скрипучим мосткам. Доски под ногами прогибались и чавкали. Я отвёл Лину и Хана в сторону от остальных, чувствуя, как тяжесть прошедших дней давит на плечи, заставляя говорить тихо, почти шёпотом.

– Вы оба знаете, что вам предстоит, – сказал я, глядя куда-то мимо их лиц, на чёрную стену храма. – Войти внутрь и стать Восходящими. Получить Стигмат.

Лина молча кивнула. Её лицо было бледным, в широко раскрытых глазах плескался коктейль из страха и отчаянной надежды. Хан же смотрел на меня со своей лёгкой, обезоруживающей улыбкой, будто ничего не произошло. И эта его улыбка выводила меня из себя.

А может мне просто отказать им в Стигматах? Они мои. Это я добыл их в бою, пролив кровь и рискнув своей жизнью. Я мог бы сказать, что у меня осталось только один, и отдать его Ари, а у Олика имеется свой. Лину и Хана можно просто отправить обратно в Манаан. Это было бы… справедливо? Они предали моё