Читать книгу - "Авдей. Дитя хаоса - Анастасия Понамарева"

в клетке. Но чужая сила была сильнее. Точнее. Безжалостнее.

Вспышка. Хлопок. Тишина.

Я рухнула на пол. Щека прижалась к холодному металлу. Я не могла пошевелиться. Не могла вдохнуть. Во рту — вкус крови. Тело чужое. Пустое.

Я смотрела на экран. Он треснул. Изображение дрожало. Но лица ещё можно было разобрать. Мама. Папа. Они лежали. Неподвижные. Как минуту назад. Как будто ничего не случилось.

— Мама... — мой голос сорвался. Хрип. Шёпот. — Мама, вставай...

Она не встала.

— Пожалуйста... — слёзы текли. Я не вытирала. — Пожалуйста, вставай...

Она не встала.

— Папа... — я попыталась приподняться. Руки не слушались. — Папочка...

Он не ответил.

— Не уходите... — я шептала. Снова и снова. — Не уходите... Я здесь... Я живая... Я жду вас...

Они не слышали.

— Пожалуйста... — голос сорвался совсем. — Пожалуйста...

Я лежала на полу. Среди осколков. Среди искр. И смотрела на них. На маму. На папу. На их закрытые глаза. На их спокойные лица.

Я не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Я не чувствовала времени. Я не чувствовала ничего. Только холод металла под щекой. Только слёзы. Только пустоту.

Потом шаги. Медленные. Спокойные. Кто-то подошёл. Остановился. Я не видела его. Я видела только экран.

Он стоял долго. Молчал. Потом — голос. Ровный. Холодный. Без эмоций.

— Мирран. Я на Площади. Здесь был всплеск Клосса. Экстремальный. Неконтролируемый. Девочка, девять лет. Родители погибли при абордаже «Странника Рассвета». Причина всплеска установлена. Жертв нет. Я забираю её в Орден.

Пауза.

— Я знаю, что она несовершеннолетняя. Я знаю, что нужно согласие опекунов. Но опекунов больше нет. А если оставить её здесь — она погибнет. Если не от следующего всплеска, то от того, что разорвёт себя изнутри. Я этого не допущу. Конец связи.

Шаги. Ближе. Я почувствовала руки. Чужие. Сильные. Меня подняли. Легко. Как пушинку. Я обмякла. Голова упала на чужое плечо. Заяц выпал из моих пальцев. Кто-то подхватил его.

Я смотрела на экран. Пока могла. Мама. Папа. Их лица. Их закрытые глаза.

Потом экран исчез. Потолок. Стены. Коридор. Всё плыло. Я закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли. Но я уже не шептала. Не звала. Только дышала. Слабо. Рвано.

А потом и это прекратилось.

---

Вейл нёс её по коридору. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Голова лежала у него на плече. Мокрое от слёз лицо. Разбитые колени. Грязный плюшевый заяц в руке. Он подхватил его с пола. Сам не зная зачем.

Он не смотрел на неё. Он смотрел вперёд. На выход. На корабль. На Орден.

Но он чувствовал. Её боль. Её страх. Её пустоту. Она была как открытая рана. Как крик, который ещё не затих.

Он не был жестоким. Он был прагматичным. И он знал: эта девочка — либо будущее оружие Ордена, либо будущая катастрофа. Третьего не дано.

Он вышел из Площади. Дверь закрылась за ним. Позади остались треснувшие экраны. Рассыпавшиеся искры. Лица мужчины и женщины, которые смотрели в пустоту мёртвыми глазами.

Впереди — Орден. И война. И судьба, которую он ещё не решил.

Глава 21. Пробуждение

Я открыла глаза.

Белый потолок. Белые стены. Мягкий свет. Пахло чем-то незнакомым — не больницей, не домом, не кораблём. Чистым. Холодным. Чужим.

Я лежала на койке. Руки свободны. Никаких ремней. Никаких ошейников. Тишина. Глубокая, плотная, как вата.

И первое, что я почувствовала, — не облегчение. Не страх. Пустоту.

Мама. Папа.

Я вспомнила. Всё. Сразу. Экран. Их лица. Их закрытые глаза. Красная надпись. К-44.

Грудь сжалась. Горло перехватило. Я попыталась вдохнуть — и не смогла. Воздух не входил. Как будто кто-то сжал меня изнутри. Как будто там, где было сердце, осталась только дыра. Пустая. Холодная. Огромная.

Я сжала одеяло. Пальцы впились в ткань. Слёзы — горячие, мокрые — потекли по щекам. Я не вытирала их. Я не могла пошевелиться. Я просто лежала. И плакала. Тихо. Беззвучно. Как будто если я буду плакать громко, это станет правдой. Настоящей. Окончательной.

Они мертвы.

Мама мертва. Папа мёртв.

Я больше никогда их не увижу. Никогда не услышу мамин смех. Никогда не почувствую папину руку на своей голове. Никогда.

Я отвернулась к стене. Подтянула колени к груди. Обхватила их руками. И замерла. Просто лежала. Смотрела в белую стену. И плакала.

---

Дверь открылась. Шаги. Мягкие. Чужие.

Я не повернулась. Не ответила. Просто лежала. Смотрела в стену.

Женщина заговорила. Губы двигались не так, как у людей. Слова — короткие, щелкающие, с шипением на концах. Я видела это. Слышала это. И всё равно знала, что она сказала.

— Очнулась. Хорошо. Ты пролежала без сознания почти двое суток.

Это не было похоже на то, как звучит речь, когда её учишь. Это было похоже на то, как звучит своя речь. Когда не думаешь. Когда просто знаешь. Я не вслушивалась. Я не переводила в голове. Я просто знала. Как знала мамин голос до того, как видела её.

И это было неправильно. Я видела — губы другие. Язык другой. Слова другие. Я должна была не знать их. Не мочь. Не уметь.

Но знала.

Женщина продолжала говорить. Я смотрела на её губы — тонкие, с синеватым отливом — и слышала смысл. Раньше смысл и звук были разными вещами. Звук — в ушах. Смысл — в голове. Между ними была работа. Усилие. Учёба. Так было с английским в школе. Так было всегда.

А теперь — не было. Смысл приходил вместе со звуком. Сразу.

Я не задумалась. Ни на корабле. Ни в Колонии. Ни здесь. Просто знала — и всё. Как знала, что небо синее. Что вода мокрая.

А сейчас — задумалась.

Я села на койке. Резко. Голова закружилась. Но я села.

Женщина что-то сказала ещё. Я не слушала. Я смотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Кожа была бледной. Обычной. Моей. Но что-то внутри — не моё. Чужое.

Почему я их знаю?

Не «понимаю». Знаю. Как своё имя. Как свою руку. Как свою боль.

Мама бы объяснила. Мама бы сказала: «Не бойся, Айвушка. Всё хорошо».

Но мамы не было.

И это — тоже — было правдой. Окончательной. Настоящей.

Я легла обратно. Свернулась калачиком. Закрыла глаза.

Вопрос остался. Внутри. Тихий. Настойчивый.

Раньше я не спрашивала. А теперь — спросила.

---

Я не ела.

Нира приносила еду. Ставила на тумбочку. Уходила. Я