Читать книгу - "Рассвет и лед - Хелен Мерелль"

чтобы убедиться, что живые и духи существуют вместе в гармонии.

– Какое чудесное ожерелье, – говорю я Лори, передавая ей поднос с пирожными. – Вы сами его сделали?

Ее губы изгибаются в напряженной улыбке, но постепенно Лори расслабляется и гордо показывает мне свое рукоделие.

* * *

Последние гости уходят, когда на деревню опускается ночь. Моя мама устала, но я рада, что ей весь день не давали скучать. Она подпевает радио и наводит порядок на кухне. Услышав название «Полярной звезды», я полностью превращаюсь в слух.

– Это тот корабль? Что они говорят?

Моя мама не любит журналистов. Раньше они говорили по-датски, теперь же используют калааллисут, который изучается в школах, а не диалект восточного побережья. Мама понимает только половину новостей.

– Ничего нового. Они вытаскивают контейнеры и выкачивают оставшееся в баках топливо.

Вот этот пример следовало привести в разговоре с Мики. История Седны в качестве экологического символа – такая себе мотивация.

Я аккуратно складываю наряд, над которым мама работала весь вечер: традиционный костюм из тюленьей кожи, туника с воротником, расшитым бисером, и кремово-белые брюки. На паховом шве я замечаю крошечные красные и синие символы, которые означают, что у женщины будут дети обоих полов.

– Откуда у тебя этот наряд?

Мама оборачивается. Смотрит на брюки в моих руках.

– Я сшила его для тебя. Тебе же нравится такисут[36]?

Не говоря ни слова, я указываю на вышивку.

– Тебе уже двадцать. Собираешься всю жизнь учиться или наконец завести семью?

У меня что, только два варианта?

Нет смысла с ней спорить. Она не понимает, почему я люблю учиться. И не станет меня слушать, поэтому я решаю просто принять подарок. Таким странным способом мама проявляет заботу обо мне.

Я аккуратно кладу наряд на кресло.

– Спасибо. – Мой голос звучит достаточно убедительно. – Великолепная работа, как и все, что ты делаешь. Буду носить с удовольствием.

Мама кивает в ответ на комплимент. В тишине мы моем посуду. Но мысль о брате засела у меня в груди, словно пузырь, готовый вот-вот лопнуть. Я хочу рассказать маме про подпись на документе и те чувства, которые тогда нахлынули на меня. Кто еще, кроме нее, сможет понять это?

Я мысленно подбираю слова. Стоит говорить как можно осторожнее, ведь фамилия Куниторнаак напоминает об ужасных вещах. Она обязательно нахмурится. Я опишу ей небрежно выведенные инициалы. Расскажу, как спутала буквы «Я» и «К».

Я дохожу до этого момента, а потом мой разум пустеет. Невозможно предугадать мамину реакцию. Будет ли она радоваться, надеяться на лучшее? Обнимет ли меня? Или, скорее всего, равнодушно пожмет плечами и скажет: «Разумеется, твой брат жив. Я твержу тебе об этом уже много лет!» Тогда я спрошу: «Откуда ты знаешь? Он навещает тебя, когда меня нет?» И мама, как обычно, откажется отвечать.

Как ни крути, ссоры не миновать, а я этого не хочу.

– От Килона ничего не слышно? – Мой голос звучит хрипло и грубо. Плечи мамы каменеют. Она наклоняется над раковиной, полной пены, волосы скрывают ее лицо.

– Нет.

Домыв посуду, она долго вытирает руки. Молчание и несказанные слова исчезают в сливе вместе с грязной водой. Когда мама наконец поднимает голову, ее круглое кукольное личико остается все таким же бесстрастным.

– Почему ты вдруг спросила о нем? Ты что-то узнала?

Наверное, мне следовало рассказать ей хоть что-то, дать надежду. Имя брата обжигает мне горло.

– Нет. Я… просто последние несколько дней я много о нем думаю, вот и все. Но, наверное, если бы он и захотел с кем-то связаться, то это точно была бы ты.

Мама поджимает слегка дрожащие губы.

– Килон – хороший мальчик. Он решил путешествовать и, должно быть, сейчас очень далеко отсюда. Но он обязательно вернется. – Мама замечает недоверие в моем взгляде, поэтому продолжает более твердым голосом: – Я знаю, что Килон сейчас на охоте, может быть, далеко на севере, где водятся овцебыки.

– Ты так уверена в этом. Килон связывался с тобой? С чего ты взяла, что он вообще жив?

Если бы это действительно было так, мама ни за что не рассказала бы мне или Атаку. Она до сих пор не простила дедушку за отказ взять Килона в ученики. Они сильно поссорились из-за этого, и мама считает, что я встала на сторону деда. Не говоря уже о наших спорах из-за денег…

– Не говори о его смерти, – строго упрекает она. – Если много думать о плохом, оно и случится. Килон пришел бы попрощаться с тобой, да и со мной тоже, перед тем как отправиться в мир духов! Со своим даром ты бы точно почувствовала это, да?

Моя мама не шаманка, но она знает, как устроен наш мир. Духи часто приходят к членам семьи, чтобы попрощаться. Однако этого недостаточно, чтобы доказать, что Килон все еще жив.

– Килон был таким хрупким, когда родился, – задумчиво продолжает она. – У него даже не было сил плакать. Акушерка сказала, что он не выживет, и все ей поверили. Но Килон оказался слишком упрямым, он не позволил смерти победить. Я знала, что мой сын будет маленьким, но храбрым и сильным.

Я не могу не улыбнуться, глядя на маму. На ее лице появились едва заметные морщинки, она сжимает кулаки. Килон тоже маленького роста, как и мама. Дети часто смеялись над ним, дразня девчонкой. Это приводило его в ярость. Сколько же раз мне приходилось разнимать драки…

– Он похож на тебя.

Мама корчит забавную гримасу.

– Да, похож. Такой же упрямый.

Внезапно меня озарило. Мой брат – вылитая мама, а я совсем на нее не похожа. Я гораздо выше, у меня узкое лицо и глаза медового цвета, а у нее темно-карие, почти черные.

– А на кого похожа я? На отца?

Мы редко говорим о нем, поэтому мама вздрагивает от моего вопроса.

Не могу поверить, что слово «отец» вообще слетело с моих губ. В нашем доме никто так его не зовет. С тех пор как мама ушла и забрала нас с братом, отца больше не видели в деревне. Его объявили «кивиток», что значит «изгнанный». Это самый суровый приговор, который можно вынести инуиту. Чтобы шаман получил такое наказание, совершенный им проступок должен быть чудовищным, а другие шаманы – принять решение единогласно. Мне так и не удалось узнать, что именно тогда произошло.

У меня есть лишь свидетельство о рождении с его именем в графе «отец» и слухи, которыми обмениваются шепотом за закрытыми дверями, как только я приезжаю.

– У тебя