Читать книгу - "Книга миров - Майлз Джон Брейер"

в этой области перед ним еще стояло множество важнейших задач. Его карьера ученого только начиналась, и мир ждал от него великих свершений.

Впрочем, на данный момент чисто созерцательный этап, очевидно, захватил его целиком.

— «Страницы» в этой книге, похоже, расположены в безупречном порядке, — сказал он. — По воле случая я начал с того конца, где эволюционное развитие находится на низшей ступени. Сдвигая поле зрения сквозь неведомое измерение в одном направлении, я могу наблюдать миры один за другим, и каждый развит чуть сильнее предыдущего. Как физик, я не могу позволить себе тратить слишком много времени на удовлетворение праздного любопытства. И всё же я обязан уделить несколько дней или недель изучению этого эволюционного ряда, прежде чем передам прибор биологам. Это слишком большой соблазн для любого ученого.

В течение нескольких дней я заходил в комнату и видел его там: он буквально прикипел глазами к окулярам, будучи слишком поглощен увиденным, чтобы заметить мой приход. Его поза выражала напряженную, неподвижную сосредоточенность. Я всякий раз тихо выскальзывал вон, не желая его тревожить. Однажды я вошел и заметил, что его бьёт крупная дрожь, но он продолжает всматриваться в аппарат. Пару дней спустя я застал его в том же положении — казалось, он не шелохнулся с моего последнего визита. Всё его тело было напряжено и неподвижно. Его вид не на шутку меня взволновал. Я подошел ближе: челюсти профессора были сжаты, а дыхание стало прерывистым и тяжелым.

Встревоженный его состоянием, я кашлянул, чтобы привлечь его внимание. Он резко вздрогнул, вскочил на ноги и повернул ко мне побелевшее от ужаса лицо.

— Я всегда был ученым! — прохрипел он. — Человеком науки. Я и представить не мог, что люди… такие.

Он тяжело опустился в кресло, положив руки на колени и понурив голову.

Я заглянул в стереоскоп. На этот раз там были люди. Ряды замерших в строгом порядке воинов в сверкающих шлемах и с развевающимися знамёнами уходили в туманную даль. Но на переднем плане кипело кровавое действо: всё было забрызгано кровью, люди размахивали мечами. Тянулись ряды пленников, которым отрубали головы. Я смотрел лишь секунду, прежде чем в ужасе отшатнуться, но успел увидеть, как по земле покатилась дюжина голов, а хлынувшие фонтаны крови окатили и жертв, и палачей.

— Вам не следует на это смотреть! — воскликнул я.

Это не укладывалось в голове: деликатный, бескорыстный, мягкосердечный человек целыми днями взирал на подобные зверства.

— Так было с самого начала, — прошептал он, содрогаясь. — С тех пор, как в этой последовательности миров появились примитивные люди… война, жестокость, зверства, бессмысленные убийства…

Но я не мог оттащить его от прибора. Он подозвал меня и принялся объяснять:

— Насколько я понимаю, происходит смещение поля зрения по дуге в измерении, проходящем под прямым углом к трем известным нам измерениям. Через определенные интервалы я вижу очередной мир. В промежутках между ними — пустота. Смещение происходит за счет изменения интенсивности электрического поля в кристаллах этого соединения циркония, что меняет их преломляющую способность. Я постепенно приближаюсь по шкале к нулю. Миры становятся всё более развитыми в эволюционном плане. Теперь я это отчетливо вижу.

Через мгновение он снова склонился над прибором, полностью погрузившись в работу и не замечая меня. Я всерьез за него опасался. Заходил к нему ежедневно, и не раз случалось так, что я приходил и уходил, а он даже не осознавал, что я был в комнате. Во всем этом было что-то глубоко неправильное: эта нездоровая увлечённость человека столь тонкого душевного склада сценами нечеловеческой жестокости, подобными тем, что видел я. Однажды, когда я открыл дверь, он стоял лицом к ней, ожидая меня.

— Я почти достиг нуля. Смотрите! Мир, так похожий на наш.

В окулярах я увидел здания некоего города, довольно странного, но очень похожего на Лондон или Париж; толпы людей, спешащие по своим делам машины. Всё это было очень похоже на наш мир, но с едва уловимыми отличиями — настолько, что я был уверен: это не наш мир.

Профессор Косгрейв был бледен и взволнован.

— Человек человеку — волк! — простонал он. — Это свело бы меня с ума, если бы не одна надежда. Только что в этом прекрасном городе я видел, как толпа тащила по улицам мужчин и женщин и насаживала их тела на шесты, расставленные на мосту, а кровь стекала в реку. Но шаг за шагом растет интеллект, растет материальный прогресс. Есть надежда, что в конечном счете человек разовьет свой разум достаточно, чтобы прекратить бессмысленные, жестокие распри и научиться сотрудничеству и альтруизму. Каждый из этих миров, кажется, подводит нас к этому чуть ближе.

Он обратил мое внимание на то, что выставил регуляторы настройки на ноль, и заглянул в прибор. Затем обернулся ко мне со странной улыбкой.

— Смотрите!

Я снова прильнул к окулярам. Там был наш университетский городок и спортивная площадка, гравийные дорожки и мужское общежитие. Что через стереоскоп, что просто в окно — вид был один и тот же.

— На отметке «ноль» мы видим нашу собственную «плоскость» в неведомом измерении. Нашу страницу в этой книге. Понимаете?

— И что теперь? — спросил я.

— Теперь — отрицательные значения потенциала. Теперь мы увидим страницы, что лежат в книге впереди нас. Миры, ушедшие в своем развитии дальше нашего. Будущее! Насколько позволят индуктивность моих катушек!

Его глаза горели, дыхание участилось.

— Будущее! — прошептал он, склоняясь над окулярами и осторожно вращая ручки настройки. — В будущем — вся надежда человечества. В разуме и в науке!

Он снова погрузился в неподвижное созерцание. Время от времени он касался какого-нибудь регулятора или что-то шептал себе под нос. Наконец, когда он не проронил ни слова в течение получаса, я на цыпочках вышел из комнаты.

На следующий день я застал его напряжённо ожидающим моего прихода. Глаза его были выпучены, как у больного базедовой болезнью.

- Я не знаю, что заставляет меня продолжать! — прохрипел он. — Люди — это звери. Они безнадежны. И никогда не станут иными. Двадцать аэропланов пролетели над городом, сбрасывая бомбы. Стерли его с лица земли. Он горит и сейчас. В одном месте сквозь дым я увидел маленького ребенка, загнанного пламенем в угол двора. Огромный город, величественный, как Чикаго… море дыма и огня. — Он сидел, обхватив голову руками.

Я не знал, что сказать. Он казался совершенно сломленным; мне не удавалось его расшевелить. В конце концов я вывел его из комнаты, усадил в машину и отвёз домой. Я размышлял, как бы на время отвлечь