Читать книгу - "Трюм - Мег Смиттерман"

к нему, его взгляд где-то далеко, а брови нахмурены. Я знаю, о чем он думает: Был ли я здесь раньше? Потому что я думаю о том же самом.

Затем появляется фигура, возникающая из темных углов огромного помещения. Бледный мужчина с черными волосами и еще более черными глазами.

Я на Пионере. Меня трясет, я в крови, меня тошнит. Я пытаюсь осмыслить то, что возвращается ко мне — эти воспоминания. Это не может быть реальностью. Это очередной трюк. Мой экипаж никогда здесь не был. Они умерли в стазисе.

Они умерли в стазисе.

К горлу подступает желчь; я пробираюсь по Пионеру, оставляя за собой кровавые следы на полу и красные полосы на стенах, когда теряю равновесие и пытаюсь устоять на ногах.

— Ты в порядке, Ами, — шепчу я, зная, что лгу.

Сколько бы раз ты ни пыталась уйти, ты всегда возвращаешься.

Его слова крутятся в моем мозгу, превращаясь в какофонию, в острую как бритва агонию, разрезающую ткань моего сознания. Устраиваясь в кресле пилота, я чувствую, как дрожат руки; я выключаю экран обзора в ту же секунду, как сажусь. Я не хочу туда смотреть. Я не хочу его видеть. Я щелкаю всеми нужными тумблерами, проверяю показатели.

— Пионер.

Да, мисс Селвин.

— Хватит ли нам топлива, чтобы… — меня трясет так сильно, что я едва могу говорить. Я сжимаю кулаки и стискиваю зубы. — У нас хватит топлива, чтобы выбраться из этого грузового отсека? Улететь от этого корабля?

Положительно. Но запасов топлива…

— Сделай это, — рявкаю я, перебивая ее, хотя слова тяжелеют на языке, сопротивляясь мне. — Увези меня отсюда как можно дальше. Плевать, если это истощит остатки нашего топлива.

Положительно.

Опустошенная, как призрак, я встаю. Звук оживающих двигателей Пионера, теплое урчание подо мной, должно было бы наполнить меня облегчением. Вместо этого голова кружится, и я погружена в мысли о нем, о гуле. В моем разуме зияет рана в форме голоса Дориана. Изменит ли что-нибудь расстояние, или он всегда будет со мной?

Я не узнаю, когда Пионер начнет свой отлет. Ее инерционные гасители и искусственная гравитация делают всё плавным и легким. Но я не могу сидеть и ждать, пока запустятся двигатели; мне нужно кое-что увидеть. Просто чтобы убедиться.

Я спускаюсь по лестнице в медотсек. Он всё такой же стерильный и белый, каким я его помню. Тесный, вызывающий клаустрофобию, слишком чистый. Я вхожу в комнату, и вокруг меня вспыхивает ослепительный свет. Какая-то часть меня задавалась вопросом: что, если я приду сюда и обнаружу, что они исчезли? Но они там же, где я их оставила: Махди, Василисса и Лили. Их лица безмятежны, словно они спят. Плотно застегнуты, запечатаны в своих стазис-капсулах. Они поднялись на борт Пионера и никогда его не покидали. Они никогда не видели Дориана; они никогда не заходили на его корабль.

— Пионер.

Да, мисс Селвин?

Я с трудом сглатываю; во рту привкус крови и желчи.

— Мы были здесь раньше?

Требуется уточнение.

— Мы уже пристыковывались к этому кораблю раньше?

Положительно.

Мой желудок превращается в камень.

— Сколько раз?

Три раза.

— Мы были здесь три раза?

Положительно.

Я вцепляюсь в край стазис-капсулы Махди. Его изможденное лицо удерживает меня мертвой хваткой; я не могу отвести взгляд.

— Пионер, что случилось с антенной связи?

Неизвестно.

— Ты знаешь! — кричу я, дико оглядываясь по сторонам, словно компьютер корабля — набор электрических импульсов на материнской плате — отреагирует на мой страх и отчаяние. — Тебе кто-то приказал лгать?

Отрицательно. Я не умею лгать.

— Пионер, тебя кто-то перепрограммировал?

Положительно.

Я знаю ответ еще до того, как задаю вопрос.

— Кто?

Неизвестно.

Я издаю гортанный вопль разочарования; медотсек расплывается перед глазами, тысяча белых огней вспыхивает за веками, и я внезапно тону в потоке воспоминаний, которые обрушиваются на меня одно за другим, сокрушая меня всю сразу:

Крошечный, острый нож. Скальпель в моей руке. Я знаю, что мне должно быть страшно, что я не умею пользоваться такими вещами, не знаю, где и как резать, но мне не страшно. Я никогда не была так уверена в себе.

Дориан, обнимающий меня. Мы голые, сплелись вместе в моей кровати на его корабле. Я не хочу уходить, — выдыхаю я, утыкаясь лицом в его шею. Он целует меня в макушку. И не нужно.

Я в скафандре, снаружи Пионера. Вокруг меня тьма. Одной рукой я держусь за антенну связи. В другой сжимаю электрическую пилу.

Я привязана тросом снаружи корабля, всё еще в скафандре. Я у топливного бака, методично вскрываю его. Я смотрю, как вытекает топливо: коричнево-черные шарики исчезают в темноте, и я улыбаюсь.

Глава 18

Воспоминания обрываются.

Безжизненное лицо Махди умоляет в своем безмолвии. Нет, не умоляет; обвиняет. Я делаю шаг назад. Еще один. Сердце колотится в груди. Я дышу слишком часто, слишком поверхностно; я понимаю, что у меня гипервентиляция. Но идти некуда.

Я не хочу их видеть, не хочу видеть ту правду, которую, как я знаю, откроют мне их тела. Если я просто оставлю их здесь, застегнутыми на все молнии, правда останется прежней: они умерли в стазисе. Я сошла с ума на инопланетном корабле. И скоро я умру вместе с ними — от голода, жажды или, что вероятнее всего, от переохлаждения, когда на Пионере в конце концов закончится топливо и он отключится. Могло быть и хуже, говорю я себе. Не самый плохой способ умереть.

Но, — мурлычет предательская часть меня, — ты больше никогда его не увидишь.

— Да пошел он, — произношу я вслух, но это звучит слабо. Неубедительно.

Повернувшись, я склоняюсь над стазис-капсулой Лили. Она такая красивая там, такая нетронутая. Если бы я захотела, я могла бы открыть капсулу и прижаться горячими от лихорадки губами к ее холодной плоти. В груди щемит. Мне не хватает ее голоса, ее смеха, того, как она видела, насколько я сломлена, и всё равно любила меня.

Мне не хватает того, как я любила ее.

Но, возможно, я создана только для боли.

Мой большой палец нажимает на панель управления стазисом, и с тихим шипением и щелчком капсула распечатывается. Я медленно поднимаю стекло, почти с благоговением. Веки Лили тонкие, как пергамент, ее длинные ресницы всё так же пленяют. Затаив дыхание, я берусь за собачку молнии у ее подбородка и тяну вниз до ключицы, обнажая горло.

Я наклоняюсь близко, так близко, что чувствую запах антисептика и легкий резкий душок смерти. И вот оно: точный след, прямо вдоль